ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

АКВАРЕЛИСТ

К 120-летию со дня рождения художника
Артура Владимировича Фонвизина

художник ФонвизинЕму стукнуло 90, когда Господь, с улыбкой наблюдая, как художник пишет легких и прозрачных цирковых наездниц, кружа с ними по манежу, предложил ему прогуляться в мир столь же прекрасный, как сны его детства.

И художник ушел, оставив на последнем бумажном листе загадочное «фонвизинское» мерцание да охапку кистей колонковых, беличьих, барсучьих, медвежьих...

Отец брал в руку сразу штук двадцать самых разных кистей, рассказывает художник Сергей Фонвизин, и стремительно писал, выхватывая из горсти одну за другой. Архитектор Руднев, автор высотки МГУ, позируя ему для портрета, сравнил его с оркестром: «Артур Фонвизин играет на своих кистях, как на инструментах».

Его акварели сравнивали с акварелями Брюллова, Врубеля, Сурикова. Но (пусть простят классики!) фонвизинская акварель, на мой взгляд, нежнее и трепетнее и, что самое парадоксальное, совершенно живописна. Марк Шагал, уезжавший из России в ту пору, когда Фонвизин писал еще исключительно маслом, спустя тридцать лет, увидев его акварели, воскликнул: «А ведь Артур подлинный живописец!»

Как же он раньше этого не заметил? удивляюсь я. Вместе выставлялись в начале ХХ века, и Фонвизин показывал именно живопись.

Шагала поразила загадка: столько лет писать маслом и вдруг... Когда это случилось, отцу было уже 47 лет! Михаил Ларионов, звавший его с собой в Париж, узнав о фонвизинских метаморфозах, писал ему оттуда: «Артур, ты, кажется, сошел с ума. Акварель это же баловство. Подумай, на что ты будешь жить?»

Ларионов как в воду глядел. Фонвизинская акварель потрясла мир искусства, но не кормила его никогда. Возвращение к Чинизелли

А все-таки что с ним случилось? пытаю я Фонвизина-младшего. Откуда вдруг такой акварельный взрыв?

Меня тогда еще на свете не было. Когда я появился, отец уже слыл «белой вороной». А в 37-м все издательства, в которых он иллюстрировал книжки, отказали ему от дома. За что? Акварель по природе аполитична. Фонвизин же был плоть от плоти акварели он жил среди своих нехитрых сюжетов: старого цирка, цветочных натюрмортов, женских портретов. А его зачислили в «шайку формалистов» три «Ф», в компанию к Фальку и Фаворскому, так ошеломляла его акварель. Зачем он устроил себе такую жизнь? Почему, взявшись за акварель, до последнего дыхания остался ей верен? Это я понял лишь после его смерти. Наталья Иосифовна (покойная мать Сергея. Л.Л.) показала мне свой акварельный портрет, который раньше никому не показывала хранила, как талисман.

Артур Фонвизин встретил свою музу в 1929 г. на бирже художников. Наталья Малкина приехала в Москву из Одессы, училась живописи у Машкова. Но в тот день, когда седеющий и бедно одетый художник с печальными глазами написал ее акварельный портрет, все свои надежды Наталья Иосифовна сложила к его ногам.

Сергей достал из папки тонкий, слегка пожухший листочек, и я увидел женщину, которая спустя всего несколько дней выйдет замуж за акварелиста. Залитая солнечным светом, в соломенной шляпе, под которой угадывался неземной профиль, она была совершенно одухотворенной.

Этот портрет как Провидение. Ведь до того дня он с юности не брался за акварель. А написав маму, создал потом десятки женских портретов и все акварелью.

В Третьяковке, на выставке «ХХ век», я видел одну из последних масляных работ Артура Фонвизина «Автопортрет», написанный густо, мощно и так драматично, будто художник прощался, возвращаясь туда, откуда вскоре, как в распахнутую настежь дверь, хлынут голоса и краски его детства, чистые и прозрачные, как акварель.

...И вот я снова вхожу в круглый дом, где когда-то летала на трапециях незабвенная моя сестра и куда я приводил к своему другу, дрессировщику Бег-Буди, маленького сынишку. А он вел его в цирковую конюшню к медведям, слонам и жирафам.

В этом доме ты никогда не был, говорит Сергей, раскладывая передо мной таинственно мерцающие картинки, на которых, словно из тумана воспоминаний, выплывают упругие лошади в плюмажах с заплетенными хвостами, унося в вечность легких, как стрекозы, наездниц. То цирк Чинизелли, ставший для отца чудом исцеления.

Как мальчик из известной английской притчи, молчавший до семи лет и вдруг заговоривший, так Артур, с рождения пораженный аутизмом, открылся миру после того, как попал в цирк. Его отец (из рода немецких дворян, чью знатную фамилию получил от Екатерины автор «Недоросля», урожденный Ван Виссен), царский лесной инспектор, возил за собой жену и детей по российским губерниям. Жили на кордонах, лесных усадьбах. А при наездах в города детей неизменно вели в цирк, к Чинизелли, который был вездесущ.

Цирк преобразил Артура. Мальчик не только ожил, заговорил он начал рисовать. Его воображением завладели сказочные принцессы, игравшие огненными факелами на спинах мчащихся по манежу лошадей. На этих цирковых лошадках он и «въехал» в Училище живописи, ваяния и зодчества. Судьба

Кто-то заметил, что Фонвизин родился либо слишком поздно, либо слишком рано. Тихий романтик среди бунтарей, хрупкий и наивный, как подросток, среди уверенных, рвущихся к славе однокашников, он выпал из «серебряной» колеи в первый же год жизни в училище. Один из сокурсников (в будущем известный живописец Судейкин, а в ту пору наглый юнец, гордый своим папашей столичным полицмейстером), сразу приметив в Артуре жертву, назвал его «ангелом без крылышек». Главный заводила курса Михаил Ларионов, взявший Фонвизина под свое крыло, призвал Артура к «сатисфакции». И на глазах у ошеломленной студенческой братии «ангел», обретя крылья, закатил Судейкину пощечину. Тот позорно ретировался. Дирекция училища расценила этот отчаянный поступок как хулиганство. И «дерзкий» Фонвизин был изгнан.

Это случилось в 1902 году. С тех пор более четверти века неприкаянного художника носило по волнам искусства, пока не прибило к акварельному берегу. Жил и учился в Мюнхене. Вернувшись, поселился в мастерской у Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой, безропотно терпя их любовно-творческие скандалы. Эта же неугомонная пара вовлекла Фонвизина в шумные модные выставки «Союз молодежи», «Бубновый Валет»... И тут произошло уж совсем непонятное: Артур Фонвизин внезапно исчез из столицы.

Пятнадцать лет художник скитался по Ярославщине, Тамбовщине, Нижегородчине, в краях своего отрочества. В глухой российской глубинке Артур Фонвизин писал только с натуры, обретая пластическую завершенность образов чем поразит всех, когда введет этот «тамбовский реализм» в поэтическое состояние своих акварелей. Он еще работал маслом, но густые тяжелые массы света уже таяли, становились светлее и светлее. Он еще не ведал, что с ним происходит. Но мы-то знаем происходит чудо: художник возвращается к своим истокам, в мир, который за долгие годы его странствий стал еще прекрасней. Спасение «формалиста»

Посредственность, как говаривал Сенека, «не способна удивляться». Мир, который принес в своих акварелях Артур Фонвизин, оказался столь радостным, солнечным, ароматным, что, заметив, как он волнует женщин от простых домохозяек до светских красавиц, придворный критик Кеменов решил положить конец этим глупостям.

На выставке Артура Фонвизина в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, где среди «странных» пейзажей и «воображающих о себе цветов» царствовал образ Женщины, восходящий от «эфирных существ», летящих на лошадях, к «маскараду» уважаемых московских актрис, товарищ Кеменов поставил вопросы, исполненные страстного недоумения и общественного негодования. Что находят в этих «детских» картинках советские люди? И кто допустил выставку явного «формалиста» в серьезном музее?.. Шел 1937 год. И все это, изложенное в «Известиях», произвело такой эффект, что художник-романтик в одночасье обратился в опасного авантюриста.

Читаю стенограмму заседания городского отдела ИЗО Управления по делам искусств от 11 марта 1937 г., состоявшегося сразу же после злополучной статьи. Живописцы, среди которых Древин, Удальцова, Морозов, констатируют «отчаянное положение», в котором оказался и без того бедствующий, не имеющий ни квартиры, ни мастерской художник. «Надо помочь Фонвизину выбраться из этого тупика», решают они. И я невольно удивляюсь мужеству людей, живущих в дни пика сталинского террора. «Спасите, тихо просит товарищей загнанный в угол, уже пожилой художник. Я не знаю, что делать». И они как могут спасают: идут в издательства, убеждают, что Фонвизин не опасен, говорят о его уникальности: «Артур Фонвизин открыл новую акварель». Среди документов той зловещей эпохи, исполненных страха и предательства, эта стенограмма в защиту «формалиста» настоящее откровение. Встает Александр Древин, говорит страстно, горячо (и это одна из последних его речей через полгода его расстреляли):

«Акварель чрезвычайно связана Фонвизин. Портрет Плисецкой.с Фонвизиным. Я думаю, Артур проложил ей путь на столетие вперед. Найдется ли еще художник такой поэтики, такой романтики красок, такого трепетного психологизма? На его картинах краски горят, мерцают, переливаются даже черная и белая».

А ведь у него до восьмидесяти (!) не было своей мастерской, вспоминает сын. Я помню себя в коммуналке, в комнатке с единственным окном, в которое глядела красная кирпичная стена. Отец писал за столиком у этого окна, бликовавшего ржавым кирпичом. Не представляю, как можно было в этих условиях творить светоносные акварели. Отца выручало абсолютное чувство цвета.

А как удалось ему, столь беззащитному, устроить выставку в святая святых по существу в правительственном музее?

Он тут ни при чем. Думаю, актрисы, которых он писал, захотели выставить свои портреты. Всем своим героиням отец дарил портреты. Он обожал женщин, любя тихо и беззаветно.

Почему же не брал денег?

Ему достаточно было их радости, улыбки. Артур Фонвизин поэтизировал женщин. Что касается актрис, сам посуди какие имена, какие звезды: Бабанова, Зеркалова, Глизер... А в 50-60-х явились его балерины: Богуславская, Левитина, Тихомирнова и, конечно, Майя Плисецкая.

Тем более странно: когда Кеменов обрушился на эту выставку, на художника, неужели не могли его защитить? Уж, наверное, были приняты у самых важных партийных бонз. Да и Фонвизин... Не мог (хотя бы ради семьи) через своих героинь добиться квартиры, мастерской, выгодного заказа?

Ему это и в голову не приходило. Он считал их ангелами. А что можно попросить у ангела?.. Крылья мастера

Многие фонвизинские «ангелы» уже покинули эту землю. Но они живут на портретах, завещанных Третьяковке, Пушкинскому, Русскому, театральным музеям. Вот балерина Марина Семенова, прима 30-х, перед зеркалом, охваченная сиянием молодого утра; блистательная Юлия Глизер шиллеровская Елизавета, в платье голубоватых и светло-зеленых ледяных тонов, с алой лентой через плечо (уж не кровь ли казненной Марии Стюарт?); а вот и Мария Бабанова очаровательная Диана («Собака на сене»), голубая, розовая, золотистая, словно распускающийся цветок...

Вглядываясь в лица его женщин, понимаешь: конечно, он их ни о чем не просил. Счастлив был тем, что пишет эту звездную красоту. И они были счастливы. «Артур вдохновлял нас, скажет, спустя 25 лет, на выставке, посвященной 80-летию мастера, актриса Ксения Половикова Мария Стюарт. Его портрет сделал мою королеву бессмертной». И когда в первый же год войны «немца» Фонвизина выслали под Караганду, в безлюдную казахскую степь, его «ангелы» спасли художника. Фонвизина вернули в Москву. Но другого великого немца сказочника Гофмана, его «Крошку Цахеса», иллюстрированного Фонвизиным перед самой войной, так и не выпустили из издательства. Эти рисунки я увидел в Музее изобразительных искусств имени Пушкина их выкупили у художника уже в 60-х, когда, запоздалая и робкая, к нему начала спускаться слава.

Отец человек второй половины жизни, размышляет Сергей. Он долго искал себя. Господь отпустил ему долголетие, чтобы Артур Фонвизин успел сделать все, что мог только он.

И в самом деле: к акварели пришел уже под пятьдесят. Сына «родил» в пятьдесят пять. Своим домом обзавелся в семьдесят... В квартиру, где идет наш разговор, художник въехал из коммуналки лишь в 1952 году.

Радовался, как ребенок: «Наташа, Сережа, тут даже балкон! Буду с него пейзажи писать. Цветы разведем живая натура!» Утром, очень рано, вставал, доставал свой акварельный ящик, ставил ванночки, разбирал кисти... Мы с мамой встаем уже картинка готова. Я ему с детства ассистировал: воду менял, чтобы не вставал, готовил фон к портретам. Часто приходили «модели»: помню народную артистку Гоголеву властную и величественную, архитектора Руднева друга и поклонника отца, добродушного физика Тамма...

Ну а мама? Какова была ее роль?

Когда он писал, Наталья Иосифовна будто исчезала. Но готовую вещь всегда нес ей. Он, конечно, понимал, что с первой встречи она как бы ведет его по акварельному коридору. У мамы было чутье, вкус, она мгновенно схватывала суть. Отец ей безмерно доверял. «Может, здесь дать еще свету?» тихо спрашивал. «Нет, не трожь все готово», отвечала. Или: «Да, здесь, пожалуй, чуть-чуть добавь».

Артур Фонвизин создал свою акварель. Но что-то брал и у старых мастеров?

У него был один бог Веласкес. От Веласкеса он многое взял глубину, живописность, психологию цвета... А в технике акварели, уважая традиции, делал, однако, все по-своему. Отказался от белил, применяемых старыми мастерами. Я уж не говорю о работе с кистями, тут он был просто виртуозом. Никогда не пользовался карандашом сразу писал, используя весь арсенал кистей и акварельных, и живописных.

Артур Фонвизин раскрепостил акварель, выпустил ее на свободу. Именно эта фонвизинская свобода так раздражала в сталинскую эпоху официальных критиков. Но уже в хрущевскую «оттепель», особенно в 60-х, его акварель обрела сподвижников и подражателей. Парадокс: полжизни работая маслом, Фонвизин не имел успеха, ибо не стремился быть модным. А став акварелистом, уже на склоне лет, сам того не ведая, породил моду на акварель. Вместо эпилога

Кажется, этой загадочной легкостью пронизан весь дом, из которого тридцать лет назад навсегда ушел художник. В доме остались крылатые акварели светлые и прозрачные, как детские сны. Каждый раз, приходя сюда, я испытываю ощущение счастья. И пытаюсь понять: что же так волнует в этих свежих, как раннее утро, картинах? В них живет потрясение, испытанное человеком, дожившим до седых волос и вновь вернувшимся в сад своей юности.

...Кружат по манежу воздушные наездницы фонвизинские дульцинеи; звучат, как встарь, хватая за душу, акварельные «Свидания» и «Расставания», писанные по мотивам городских романсов в исполнении легендарной Анны Вяльцевой; а вот и ее портрет, чарующий ностальгической прелестью, из сонма женщин его мечты, исполненный акварелистом с юношеской любовью: так любят в первый раз сладостно-горько и тайно...

А вот и я, смеется Сергей, показывая златокудрого спящего купидона. А вот эта, в полосатеньком платьице, соседская девочка из нашей коммуналки, я звал ее Мышкой. Отец так и подписал «Мышка».

Фонвизинские дети... Он писал их с такой же правдивой нежностью, как рисовал сказки. В Третьяковке, еще не зная младшего Фонвизина, я познакомился с «Сережей в панаме», задумчивым маленьким принцем, словно вышедшим из сказок Андерсена, иллюстрированных его отцом.

В последние годы он писал на природе: цветы, деревья, лес, поле, реку... На выставке к 80-летию впервые купили столько работ, что мы наконец приобрели дачу. Отец почти не уезжал с дачи, работал как одержимый всегда любил натуру. За несколько дней до смерти писал свое любимое поле, деревья на опушке, цветы на полянах, облака... Он больше всего любил облака. Про свои пейзажи говорил: «Я пишу небо».

Я стою возле его последнего поля, лежащего под огромным небом. И, словно наяву, слышу незабвенный голос Дмитрия Журавлева, друга Фонвизина, читавшего Артуру пророческие бунинские стихи:

ЛЕОНИД ЛЕРНЕР


Москва



©   "Русская мысль", Париж,
N 4414, 20 июня 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...