"Русская мысль", N 4241,
Париж, 15/10-98

В ЭТОМ НОМЕРЕ

(Ниже - электронная версия опубликованных статей)

Материалы (электронная версия статей) выпуска газеты

представлены здесь блоками - по рубрикам

 

ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

Питер Норман

Незабываемое

Запись Ирмы Кудровой

В доме Питера Нормана в окраинном районе Лондона "Гольдерс грин" я оказалась почти случайно. С первых же минут в кабинете хозяина дома бросились в глаза знакомые имена на обложках книг. Вот английское издание "Записок об Анне Ахматовой" Лидии Чуковской, ныне так популярных на родине автора. Пролистываю и обнаруживаю: здесь все стихи Ахматовой переведены Питером Норманом. Вот другая книга - тоже русского автора в переводе на английский: биография Марины Цветаевой, написанная Викторией Швейцер. И здесь тоже все стихи - Цветаевой - переведены Питером Норманом. Вскоре я узнаю, что тот же Питер перевел "Медного всадника" Пушкина, стихотворения Пастернака, Твардовского, Тарковского... А в устной речи ему приходилось переводить и Шолохова, и Евтушенко, и Солженицына... На каминной полке в кабинете хозяина дома много фотографий русских литераторов - и все с самыми теплыми надписями. Еще больше - авторских надписей на русских книгах, плотно стоящих на полках.

Питер Норман - один из известнейших английских славистов, много лет проработавший на славянской кафедре Лондонского университета. Много раз он бывал в России. И вскоре в нашей беседе замелькали имена русских литераторов, со многими из которых Питера Нормана связывали самые теплые дружеские отношения: Анна Ахматова, Корней Чуковский, Арсений Тарковский...

- Питер, то, что вы сейчас рассказываете, у вас где-нибудь записано?

- Да нет...

- Но почему же?

Улыбается добродушнейшей своей улыбкой: "А я очень ленивый". Но все-таки показывает в качестве оправдания толстенный том недавно вышедшего составленного им англо-русского словаря.

- Вот. Я был этим занят. Чуть не десять лет. А теперь уже не смогу. Если бы вы записали.

И я записала.

Русским языком и Россией Питер Норман заинтересовался еще в школе. После окончания Оксфордского университета он поступил в министерство иностранных дел - это был единственный способ попасть в Россию. Так в 1949 году он впервые приехал в Москву. И пробыл там два с половиной года.

Позже он стал преподавателем русского языка на славянской кафедре Лондонского университета. Славистам рекомендовалось посещение СССР раз в два года сроком на шесть-восемь недель. И Питер стал с удовольствием использовать эту возможность: регулярно наезжал в Москву и Ленинград.

Постепенно упрочивались личные знакомства, расширялся их круг, рождались новые связи и дружбы. В 1956 году он стал сотрудничать с Британским советом, занимающимся британско-советскими культурными отношениями. Тогда в Англии было еще мало англичан, свободно говорящих по-русски. Между тем из СССР начали приезжать первые делегации. И Питеру стали поручать роль переводчика.

В воспоминаниях Питера Нормана много ярких страниц. Мы предлагаем читателю "РМ" некоторые из них.

Воспоминания Питера Нормана полностью будут опубликованы в петербургском журнале "Звезда".

Корней Чуковский

Весной 1959 года я решил поехать в Переделкино к Борису Пастернаку. Я давно хотел с ним познакомиться, но теперь у меня появился хороший предлог: мой шурин, талантливый критик Виктор Франк, написал статью о романе Пастернака "Доктор Живаго". И Виктору очень хотелось, чтобы я вручил статью лично автору романа.

Я сошел с поезда и пошел по длинной дороге к писательскому поселку. Стояла скверная холодная погода, и дорога показалась мне нескончаемой. Уже пройдя ее почти до конца, я увидел на перекрестке большую фигуру мужчины в широкополой шляпе. Обойти ее было невозможно, и я решился спросить, как мне найти дом Пастернака.

- Пастернака сегодня в Переделкине нет, он уехал на весь день в Москву, - ответил незнакомец, заинтересованно меня оглядев. - А вы - англичанин! - И он уверенно ткнул в меня пальцем.

- Верно, я англичанин, - подтвердил я.

- Ага, ну, тогда пошли ко мне домой обедать.

Это был Корней Иванович Чуковский. И он в самом деле привел меня в свой дом, где семья уже сидела вокруг обеденного стола. Корней Иванович представил меня:

- Вот, привел к вам английского шпиона! Прошу любить и жаловать!

Никто за столом, кажется, не взволновался и не удивился.

Так началось наше знакомство, потом переросшее в дружбу. Позже я подружился и с дочерью Чуковского Лидией Корнеевной.

В тот день, отобедав, мы разговаривали с Корнеем Ивановичем наедине в его кабинете. Говорили об английской поэзии, которую Чуковский хорошо знал и любил. Читали друг другу стихи. Он захотел послушать в моем чтении тексты своего любимого поэта Роберта Броунинга, и я с удовольствием это сделал.

Корней Иванович рассказал, как в юности, когда он работал кровельщиком, он нашел на крыше одного дома разорванный учебник английского языка. Этот учебник, говорил он, положил начало его любви к английской литературе. Но в книжке были оторваны начальные страницы: введение и почти вся фонетика.

- Вот почему, - сказал Чуковский, - я до сих пор не в ладах с произношением, хотя читать по-английски вполне могу.

Мы успели тогда поговорить о многом.

Я запомнил жалобу Корнея Ивановича, показавшего мне ряды толстых одинаковых томов на его книжной полке.

- Вот чем я должен был заниматься под Сталиным, - сказал он с горечью.

Это были тома собрания сочинений Н.Некрасова. Чуковский был главным редактором этого издания и комментатором. Этого поэта Корней Иванович очень ценил и с удовольствием говорил о подлинной народности и музыке его стихов. Но бесконечная редактура долгие годы подряд отнимала силы писателя, мешая заниматься собственным творчеством.

Конечно, мы говорили и о Пастернаке, над головой которого собирались в это время грозовые тучи.

- Ему не надо было писать этого романа, - сказал Чуковский, качая головой.

В этот раз (или в другой?) мы говорили с Корнеем Ивановичем и об арестах писателей, которые шквалом прошли по писательскому поселку еще в 30-е годы. Он рассказал, в частности, как совсем незадолго до своего ареста приходил к нему Борис Пильняк с чемоданчиком, приготовленным заранее для рокового дня. А вскоре после того, как его увезли на Лубянку, арестовали и жену писателя.

Я не помню всех тем той встречи, но мы явно понравились друг другу.

И снова увиделись чуть ли не следующий день, когда я приехал опять, чтобы попасть к Пастернаку...

Оксфорд, 1962

Прошло три года после нашей первой встречи, и в 1962 году Оксфордский университет присудил Чуковскому почетное звание доктора литературы. 19 мая Корней Иванович прилетел в Великобританию. И Питер Норман с радостью узнал, что ему поручают опекать писателя в качестве переводчика и "телохранителя".

В те дни я помню Корнея Ивановича веселым и радостным. В Оксфорде торжественная церемония проходила в Тейлориен, так как величественное здание Шелдониена, где обычно проводятся такие мероприятия, было на ремонте.

В торжественной речи, произнесенной по-латыни, как это полагалось по традиции, идущей еще из средневековья, оратор говорил о Чуковском как о писателе, который обогатил современную литературу своими замечательными исследованиями творчества русского поэта Некрасова, а также очаровательными стихами для детей и превосходными переводами. Помню, что оратор назвал Чуковского "магус магнефикус" - добрым волшебником.

Смешливый Чуковский, похоже, с трудом сохранял серьезный вид во время традиционной "латинской похвалы". Он почесывал в затылке и округлял глаза, оглядывая старинный зал XIII века, который был заполнен огромным количеством ученых донов в средневековых мантиях и четырехугольных шапочках, и чуть ли не подмигивал некоторым, узнавая знакомые лица. Все это, конечно, было совсем не в правилах торжественного собрания.

Потом в краткой ответной речи Корней Иванович напомнил присутствующим о своих предшественниках - деятелях русской культуры, ранее получивших здесь такое же почетное звание, - он назвал имена Жуковского и Тургенева, Глазунова, Менделеева, Шостаковича.

По окончании приема мы возвратились в отель "Рэндолф", где Корней Иванович остановился. И он снова не мог удержаться, чтобы не подмигнуть мальчику-лифтеру, показывая на свой необычный наряд:

- Мне это идет, правда?

Чуковскому разрешили остаться в Оксфорде на целых две недели. Он читал здесь лекции и с особенным успехом - для студентов-славистов - читал свои стихи для детей. Студенты в него просто влюбились, он с ними много болтал (его английский оказался совсем не плох) и катался на лодках.

Впрочем, очаровывал он всех, с кем встречался, - людей самых разных возрастов. В нем была прорва обаяния, прекрасное чувство юмора и даже постоянная готовность играть роль клоуна. Очаровательная, слегка ироническая улыбка в эти дни не сходила с его лица.

Лондон

По возвращении в Лондон П.Норман сопровождал Корнея Ивановича, когда он посещал Би-Би-Си (писатель умудрился выступить там трижды за один день), затем переводил лекцию Чуковского в Лондонском университете. Вступительную речь перед началом произнесла Элизабет Хилл - одна из первых преподавателей русского языка в послевоенной Англии, профессор Кембриджского университета. А Чуковский снова читал свои стихи для детей - под бурные аплодисменты студентов.

В гостинице ему приходилось рьяно защищаться от назойливых визитеров. Он жаловался Питеру, что разные дамочки донимают его назойливыми требованиями о свидании. Так, к нему на прием рвались - и добились своего! - Мура Будберг и Вера Трейл, урожденная Гучкова, с которыми он до того однажды виделся в Переделкине.

Несколько дней Корнею Ивановичу пришлось провести безвылазно в номере - он простудился. И в один из таких дней Питер принес ему на суд свою рукопись - учебник русского языка. Чуковский внимательно прочел его, делая многочисленные пометки на полях и остался очень доволен (кстати, сам он в это время работал над книгой о русском языке "Живой как жизнь", готовя ее для второго издания). Уже позже, в Москве, он познакомил Питера Нормана с группой видных специалистов из Института русского языка - А.Реформатским и его учениками. Чуковский пригласил всех вместе к себе в Переделкино, когда П.Норман в очередной раз приехал в Москву, где хвалил перед этими специалистами его учебник. Ныне он уже переведен чуть ли не все европейские языки.

Когда Чуковский выздоровел, П.Норман пригласил его к себе домой, в Голдерс-Грин (это фешенебельная окраина Лондона).

Здесь Корней Иванович познакомился с женой Питера Натальей Семеновной, дочерью философа С.Франка, и его тещей Татьяной Сергеевной.

Через окно кухни он увидел садик позади дома и с любопытством пошел его осматривать. Сад был уютен и красив. но в довольно запущенном состоянии. Увидев кучку мусора в конце, Чуковский почти обрадованно воскликнул:

- Ну вот, это настоящий русский садик!

За ужином он рассказывал о своих двух давних поездках в Англию - в самом начале века, когда он влачил здесь полунищее существование, будучи корреспондентом "Одесских новостей"; второй раз - весной 1916 года, когда он приезжал с группой деятелей культуры.

Он взял у Наташи книги ее отца, чтобы Марина Николаевна (невестка Чуковского, сопровождавшая его в этой поездке) могла читать их ему перед сном. Потом, перед самым отъездом, возвращая книги, одну из них (это были "Этюды о Пушкине") Корней Иванович не захотел отдавать. Взял подмышку и сказал: "А эту я вам просто не отдам, вот и все - возьму с собой!"

В наших разговорах с ним возникла однажды тема непохожести его детей друг на друга: сын был, как известно. человеком достаточно конформистского поведения, а дочь - неистовой воительницей против коммунистических властей. Вот, шутил Корней Иванович, в зависимости от того, как повернутся у нас дела, меня и будет содержать в старости либо сын, либо дочь...

Прощаясь, он говорил мне и Наташе:

- Приезжайте, приезжайте к нам!

- Ну что вы, Корней Иванович, - возражала ему Наташа, - как мы можем приехать вместе? Меня никто не пустит: ведь я эмигрантка!

- Ничего! - отвечал Корней Иванович. - Правительства приходят и уходят, что-нибудь еще изменится к лучшему!

(Окончание следует).

(С) "Русская мысль", N 4241,
Париж, 15 октября 1998 года.

 

 

 

ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

Грета Каграманова

ПРИНЦЕССА КРЕМЛЕВСКАЯ

Спросонья она привычно потянулась к нему, но вместо живой плоти обожглась об холодное полотно. "Ушел! - вспомнила она. - Ушел мой Кролик..." Тело бессильно обвисло и вроде как растеклось по кровати, она сделала усилие, чтобы встать, но ее тут же вырвало и рвало до корчей. Наконец отпустило, она лежала, боясь дышать и уставившись в бессмысленные глаза муфлона, висящего на стене. И зверь вдруг взял ее на рога и бешено закружил в кроваво-черной пустоте; в ушах стоял хрустальный звон.

Опоминалась она долго и многопровально. По ресницам бегали бесы со странно знакомыми рожами. Казенный голос мерно гнусавил: "Дача с хозяйственными постройками и бетонным погребом общей стоимостью... тысяч рублей, 50 копеек, точка-запятая"...

Длинный бес на шарнирных ногах подошел к платяному шкафу и, выбрасывая платья, вытряхнул из кармана малинового халата заветную открытку. Пол покачнулся, она схватилась за папочкин бюст, но бес-карлик схватил ее за волосы и больно стукнул об гранит. В глазах поплыли кровавые всполохи, в ушах зазвенел битый хрусталь. "Автомобиль кавычки Мерседес (тире - 350) кавычки закрыть, стоимостью... тысяч рублей, 50 копеек, точка-запятая... коллекция оружия... столовый гарнитур кавычки Мона кавычки закрыть..."

Она осторожно потрогала шрам на голове, вспомнила, что открытку она все-таки вырвала и спрятала в лиф, и заплакала от тоски. Будь он жив... да ведь из-за меня его тогда и угрохали... а как здорово мы удрали тогда с ним в Африку, из-под самого носа главного милиционера страны; хромые мысли выползали из каких-то закоулков дремучей памяти и, не доковыляв, глохли.

Зазвякал ключ в дверном замке. "Зина, Зиночка, Зинуля, доченька", - обрадовалась она, но тут же охнула: "Газеты!"

...Пришла не дочка, а падчерица Оля.

- Где тебя носит, когда я тут подыхаю? - прохрипела мачеха и снова заплакала. Оля принесла стопку водки, она зажмурилась и с отвращением покачала головой, Оля приподняла ее и влила в рот водку. Мачеха задышала ровно. Оля отвела ее в ванную, собрала в ком грязное белье и спустила в мусоропровод, открыла настежь окна, чтобы выветрился запах блевотины, и перестелила постель.

- Подай мне малиновый халат, - неокрепшим голосом крикнула мачеха. - Ты что - дальтоник? Я сказала - малиновый!

- Нет малинового, - глухо сказала Оля. - Только синий.

Мачеха постояла в махрово-простынной тоге, как бы вспоминая что-то, и спросила: - Кто меня вчера провожал?

- Сорока.

- А вы с Колей куда смотрели? - сорвалась мачеха и вдруг затихла: - А шуба?

- Шуба на месте.

- Загляни-ка в сервант, там от папочкиного сервиза две чашки оставались.

Оля посмотрела:

- Осталась одна.

- Сука, - устало сказала мачеха. - И на кой он ей, папочкин сервиз?

- Она их в антикварный сдает, поштучно. Я видела на Арбате.

- И не купила?

- Зачем? Все равно унесет.

- А книга? - всполошилась вдруг мачеха. - Папочкина юбилейная книга?

- Ребята из палатки унесли.

- Так они обещали вернуть. Посмотреть и вернуть.

- Полгода прошло. И они тут больше не работают. Давай пить чай.

От телефонного звонка она поперхнулась, в ушах заиграл каскад хрустального звона. Оля взяла трубку и молча передала мачехе.

- Раскрой уши, да пошире, - програяла Сорока. - "Дочь генсека разбила люстру". Это заголовок. "Вчера в ресторане..."

- Правда, что ли?

- Чистая правда.

- А с чего это вдруг?

- А что у тебя не вдруг? - хихикнула Сорока. - Разгулялась и бац бутылкой из-под шампанского по хрусталям! Звон стоял, как в оркестре. А люстра чехская, дорогущая. Платить будешь, матушка...

- Ну, слушай дальше...

- Сорока, ты почему вчера предпоследнюю чашку из папочкиного сервиза унесла? Есть у тебя совесть или всю уже пропила?..

От оглушающего грая заложило уши, она швырнула трубку на рычажок...

- Выпей чаю, маманя, и съешь бутерброд.

От горячего чаю нутряная дрожь унялась, она строго спросила:

- Ольга, что я там вчера натворила? Правда, что люстру разбила?

- Правда.

- С чего вдруг?

- Там тип был, газетчик, он все подначивал, правда ль, мол, что ты с женой Щелокова... ну, про ожерелье Бугримовой...

- Ну и?..

- Ты сказала: "Ложь"!

- Ясное дело - ложь! А люстра при чем?

- Он заерничал и дедушкиным голосом издевательски так: "Экономика должна быть экономной!"

- Так он папочку передразнивал? На его поминках?!

- А ты хвать бутылку и по люстре...

- Жаль, что не по башке ему... Неблагодарная тварь.

- По башке ему Коля надавал. Вывел за угол и наподдал.

- Что за племя окаянное, где пьют, там и срут. А Кролик? Был там Кролик?

- Что ты, маманя? Он уже месяц как слинял.

- Вернется? Оля, скажи, вернется?

- Не знаю, маманя. Навряд ли.

- Оля, доченька, погадай, - она протянула руку ладонью вверх и умоляюще смотрела. - Погадай, Оленька, я же знаю, ты умеешь.

- Глупости, баловство, ты же сама запрещала. И вообще я к тебе с серьезным разговором. Ты можешь выслушать меня?

- Ну-ну, говори. Слушаю.

- Я договорилась.

- С кем? О чем?

- Ты же собиралась книжку писать? Жизнеописание свое. Ну как Светлана Аллилуева. Ты еще тогда сказала, что у тебя полюбопытней получится...

- Ну да, сказала. Да только кто напишет? Сюда одна только шпана ходит..

- Вот я как раз об этом. Я знаю серьезного человека, знакомого журналиста, я его в цирк взяла в Баку, на гастролях, когда его за армянство из газеты выгнали. Он первым помощником стал. Честный, порядочный человек. Я с ним на пятницу договорилась, через три дня. С одним условием - ты должна быть трезвой, как стеклышко. Иначе ничего не получится. Ты не пей, ладно? И Сороку в дом не пускай. Она тебя с толку сбивает. И обворовывает, как последняя бомжа. Вот только бюст дедушки остается, да и то потому, что неподъемный - не унести.

- Я посвящу свою книгу Зинаиде, - сказала мачеха. - Ты не обидишься, Ольга?

- По совести, ты должна посвятить ее всем нам троим - нам с Колей и Зине. Но делай, как знаешь, я не обижусь, и Коля тоже.

- Когда я болела, со мной была Зина, - агрессивно сказала мачеха. - А где была ты, Ольга, я не знаю.

- На работе, - лаконично ответила падчерица. - Да посвящай кому хочешь. Только не пей, главное - не пей. Иначе он с тобой и разговаривать не станет. Книга Светланы Аллилуевой миллионными тиражами разошлась. А ты что - хуже? У тебя, маманя, может, вся жизнь переломится, нечисть всякая отхлынет от тебя, ворье всякое. Уважать тебя станут, в Америку пригласят лекции читать. Плохо разве?

- "Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна", - пропела она осипшим голосом и наставительно, как бы примеряясь к докладу, сказала: - Только при папочке народ зажил, наконец, по-человечьи. Об этом в первую очередь. Позвоню Зинуле, скажу ей.

- Ты уж раз пять звонила, и все бестолку.

- А кто бестолочь приводил? Не ты? Придут, наобещают с три короба, и ни тпру, ни ну...

- Позвонишь, когда Михаил придет, это профи, понимаешь? Если возьмется, то доведет до конца. Только бы ты не подкачала. Я сейчас всю водку в унитаз солью. Чтобы не блазниться.

- Зачем же в унитаз? Снеси вахтеру, скажи, за упокой души последнего генсека.

Принцесса любила одаривать челядь, на то она была и принцессой.

* * *

- Клиент готов, - таинственно, пониженным голосом сказала мне Ольга по телефону. - В пятницу. Запиши адрес.

- Но... мне не в чем идти, - нерешительно промямлил я, выгадывая время, чтобы сообразить, как мне быть. Зовут к царской дочери, как же тут отказаться? Но с другой стороны - у этой дамы такая скандальная репутация. - Ни костюма, ни обуви.

- А ты думаешь, ей есть,в чем тебя принять? - засмеялась Ольга. - Не хуже тебя обворована. Тебя, ладно, турки ограбили, а ее свои. Записывай адрес.

- Слушай, Ольга, давай сделаем книгу о вашей цирковой династии. Тут мне все понятно. Главное, я знаю тебя.

- Ну-ну - какая же я?

- У тебя нежное и волевое лицо, лицо языческой жрицы, такое маленькое солнышко. Глаза смотрят, как будто ты гадаешь по руке, голос вкрадчивый и обманный. И ты потрясающе умеешь вертеть мужиками.

- То-то я одна сплю. Ладно, записывай адрес. Эта книга станет бестселлером, и мы заработаем кучу денег!..

- Слушай, ты читала позавчерашние газеты?

- Ах, очередной скандал, это все борзописцы, зловредный народ. Маманя - добрая, доверчивая, простодушная женщина. И глубоко несчастная, ты сам увидишь. Она уже три дня не пьет, готовится к встрече с тобой. Ты для нее, может быть, последнее спасение.

Принцесса встретила меня в парадной комсомольской форме - белая блузка, черная юбка, только не сатиновая, как носили в двадцатые годы, а кружевная на крепсатиновой подкладке. Реденькие волосенки прихвачены сбоку бантиком. "Черт-те что - и сбоку бантик", - сказал кто-то внутри меня. Хозяйка лучилась улыбками. Улыбались пухлые, мятые губы, морщинки вокруг заплывших глаз, руки, раскрытые для объятья. Ольга, напротив, держалась в тени и смотрела сторожко.

В гостиной взгляд споткнулся об массивный, в стиле сталинского классицизма, бюст четырехзвездного вождя и задержался на дивной самоцветной столешнице, "подарок Индиры Ганди", небрежно бросила принцесса.

Похоже, она вправду готовилась к встрече, даже речь свою выстроила. Начала она ее, как при приеме в комсомол, только вместо "я, такая-то, фамилия, имя, отчество" было сказано: "я, дочь такого-то, фамилия, имя, отчество, должность"; она сказала "последнего законного генсека", выкинув одним махом троих последующих. "Любимая дочь", - подчеркнула она. В той же анкетной последовательности были перечислены мужья. Одного она пропустила или, возможно, забыла, он состоял в мужьях всего шесть часов. За это время любящий отец расстроил брак, ибо это снова был не генерал. Это был совершенно блестящий, известный на весь мир "циркач". По поводу последнего мужа был представлен вещдок - книга, посвященная юбилею советской милиции, автором которой, как и положено, был главный милиционер страны, ныне зэк.

Больше книг в доме не было.

- У меня трое детей - Коленька, Оленька и Зинаида, моя младшенькая. Ах, я должна ей позвонить... извините... - Она отошла. Я снова огляделся - книг нет. - Доченька, пришел Михаил Аркадьевич, и мы работаем над книгой. Зиночка, я хочу посвятить ее тебе. Ты согласна? Ты согласна, Зинуля?

Я вдруг остро ощутил тревогу, возникшую на том конце провода, и вспомнил, как опасливо посмотрела на меня дама в соболях, когда я сказал вахтеру, к кому я иду. Она готова была вернуться с полпути и позвонить в милицию. Так я подумал тогда.

- Согласна! - выдохнула принцесса и опрокинула стопку водки. Пост, надо полагать, кончился, потому что стол был уставлен бутылками водки разных сортов, которую предполагалось закусывать орешками, изюмом и курагой. Принцесса разговлялась и приглашала нас. - Согласна моя Зинуля. - И на удивление чисто пропела: "Только раз бывает в жизни встреча..." - Попоем?

- Поговорим.

Она кивнула и опрокинула еще стопку. На послужном списке брата она споткнулась и спросила Ольгу. Ольга ответила быстро и четко. Крупный чин во Внешторге. Знали отцы наши, куда своих кровных пристроить, даром, что капитализм ругали.

- Пока что я работаю на вас! - сорвалась вдруг на меня принцесса. И снова выпила. Ольга бросила на мачеху укоризненный взгляд и опасливый на меня.

- Какой пожар вы заливаете водкой? - по возможности мягко спросил я.

Принцесса виновато улыбнулась и кивнула, мол, всё, работаем. И самым своим глубоким грудным голосом рассказала об отце, какой он был строгий, но справедливый, как радел о народе, детей своих и внуков обожал, но не баловал, "когда я сказала, что Громыко предложил мне вступить в партию, я у него в МИДе работала, папочка ответил: "Рано". Не разрешил".

- Правда, что вы повлияли на решение отца позволить открыть памятник геноциду в Ереване?

Она помолчала, возможно, вспоминая, что это - памятник геноциду, и, не вспомнив, сказала: - Мы с Демирчяном были вот так, - она соединила оба указательных пальца. И пылко: - Вы знаете, в чем главная заслуга папочки? Он укрепил обороноспособность страны. Он сделал ее могучей державой.

"То-то у нас пушки сами стреляют", - подумал я.

- А ему даже памятника не поставили, - горестно закончила принцесса.

- Как? Даже на Малой земле? И на целине?

- Только в Днепропетровске.

- Сейчас памятники сносят, - вмешалась Ольга. - Такое время - время разрушать.

- Вот именно что разрушать. Мой папочка строил, а Горбачев со своей Раисой все разрушили.

Она продолжала рассказ о днях золотых, и голос ее играл всеми красками - умиленный, когда она говорит о младшей дочери, почтительный, когда вспоминает "мистера Нет", дорогого своегошефа, благоговейный, когда - об Алексее Николаевиче Косыгине, который подарил ей с мужем квартиру в Москве, непреклонно гордый - когда об отце. А когда падчерица в ответ на какой-то пустячный упрек буркнула, мол, такая ты у нас была мать, она пригорюнилась и по-бабьи жалостно отозвалась: "Конечно, я плохая мать, вместо воды поила вас соками"... И с живой слезой и картинным жестом пропела: "Но где же сердце, что полюбит меня?.."

- Займемся документами, - сухо сказала Ольга и принесла папку. Опись вещей, украденных на загородной вилле. Бриллианты, изумруды, сапфиры, жемчуга. Коллекционное оружие. От одних названий я ощутил легкое покалывание, во мне просыпался азарт. Дарители - короли, президенты, генсеки, шейхи и прочие повелители мира. Одна Индира Ганди дарила нетленную красоту, остальные обменивались смертью.

- Вор известен, - глядя вбок, глухо сказала Ольга.

- Кто?

- Был у меня один человек, - неохотно ответила принцесса. - Торговый работник. - И, понизив голос, таинственно: - Мне известно, что этот человек общается с Х.У., - она назвала имя известного режиссера и бизнесмена. - Они бывали там в мое отсутствие.

Бог мой, какой детектив завязывался!..

- Так у него был ключ? - спросил я.

- Кто б мог подумать? - лицо принцессы выражало совершенно детское недоумение.

- Тот, кто вообще думает, - сорвалась Ольга. Очень тихо, правда, еле слышно.

- Люди - оборотни, - подперев рукой голову, сказала принцесса. - Я никак рэкет на них не найду. Я бы хорошо им заплатила.

- Ворон ворону глаз не выклюет. Но неужели у вас нет никого во власти, чтобы раскрутить это дело? - Я подумал, что было бы здорово найти коллекционное оружие. Хоть взглянуть на него. Мне показалось, что я знаю, у кого оно. У меня в голове зароились планы.

Она покачала головой. И выпила еще водки. Ольга принесла другую папку - по уголовному делу ее последнего мужа, главного милиционера страны. Я читал, принцесса пила.

Ольга придвинула ей тарелку с бутербродами. Принцесса не притронулась. Она откупорила вторую бутылку, налила, выпила и сказала мне: - Не знаю, чего ему, подонку, не хватало? Зачем он воровал?

"Все вокруг колхозное, все вокруг мое", - пробормотал я.

- И виллу, и "Мерседес" мне папочка подарил. Он обожал меня. И Зиночку. Души не чаял в Зинуле. Гордился ею. Под Новый год - в каком это было году, Оля? - он приехал к ней, а у Зинули гостей полон дом, и - "какое у вас новогоднее желание, детки? Все исполню!" Тут все хором: "В лес! Хотим в лес!" И папочка на трех машинах отвез их в ночной зимний лес. Такой у меня был папочка. Человек. Не оборотень.

- Вот тут написано, что обыск прошел без замечаний и реплик. Вы не удивились, когда они пришли?

- Я окаменела. Потеряла дар речи. Это был такой позор! О-о!

- А когда увезли мужа? Жаль было его? Одиноко? Страшно?

- Жаль? Его?! - она схватила маслину и запустила в люстру.

Я встал.

- На сегодня все. Я приду завтра. Только, пожалуйста, не пейте больше. Иначе у нас ничего не получится.

- А вы пейте со мной, и у нас все получится, - лукаво улыбнулась хозяйка.

- И вместе будем люстры бить! - засмеялся я. - Попытайтесь на ночь вспомнить детство, самое-самое светлое, и завтра мне расскажете.

Хозяйка заулыбалась, выдернула из напольной вазы три стебля искусственных цветов и поднесла мне: "Я рада, я рада, я рада, что мы поладили. Оленька, ты умница, что привела Мишеньку. Мы напишем прекрасную книгу, и я посвящу ее Зиночке", - и она все обнимала и не отпускала меня. Я сделал попытку водворить цветы обратно в вазу, но она не дала, а Ольга добавила "бесполезно", и, убрав их в задрипанный кейс, я, наконец, ушел.

Москва

(С) "Русская мысль", NN 4241-4242,
Париж, 15 и 22 октября 1998 года)

 

(Продолжение выпуска следует - см. материалы других рубрик)

Предыдущий блок материалов

ОГЛАВЛЕНИЕ НОМЕРА

Следующий блок материалов


    ....   ...      
ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ