ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ

Книга

Ален Безансон

НРАВСТВЕННОЕ РАЗРУШЕНИЕ

Глава вторая книги
«Бедствие века»

(Начало публикации см. в
"РМ" N 4243)

Вокруг физического уничтожения (бескрайней гекатомбы, изувеченной земли) самого очевидного аспекта катастрофы, на котором сосредоточены исследования и сбор статистических данных, расстилается невидимая территория, где разрушения были, вероятно, еще больше, где они затронули большее число людей и потребуют большего времени на восстановление. Это территория разрушения умов и душ.

Нелепость

Можно составить и уже составляли интеллектуальную родословную двух главных идеологем, обуявших в этом веке часть человечества. Но при этом грозит опасность поверить, будто в них еще жили те большие и глубокие идеи, от которых они в своем формировании урвали частицу. Они не заслуживают такого почтения и облагораживания. Это значило бы пойти у них на поводу, ибо они претендуют на такую родословную. Марксизм-ленинизм выдавал себя за наследника традиций, восходящих к Гераклиту и Демокриту. Он выводил свое происхождение от Лукреция, эпохи Просвещения, Гегеля и всего развития науки. Нацизм ссылался на греческую трагедию, Гердера, Новалиса, иного Гегеля, Ницше и свою правоту, разумеется, обосновывал развитием науки со времен Дарвина. Не надо им верить. Это иллюзия, которая несет с собой дополнительную опасность скомпрометировать всех, чьи имена они приводят: мы рискуем обвинить Гегеля, так же, как и любого другого упоминаемого ими философа или ученого, в том, что они произвели на свет таких наследников.

Стоит рассмотреть реальный механизм мышления нацистских и коммунистических вождей, как эта иллюзия рассеивается. Он полностью подчинен исключительно скудной системе истолкования мира: борьба один на один идет между классами или между расами. Определение классов и рас приобретает смысл только внутри данной системы и через нее, так что все мало-мальски объективное в определении класса или расы теряется из виду. Эти обезумевшие понятия объясняют природу борьбы, оправдывают ее, в уме идеолога направляют деятельность противников и союзников. Можно пользоваться коварством и хитростью как средствами достижения цели, и если взглянуть на факты, то коммунизму, имевшему Ленина, Сталина, Мао Цзэдуна, Хо Ши Мина, достались актеры куда одареннее Гитлера. Логика системы в целом остается абсурдной, ее цель недостижимой.

Душевное состояние партийного активиста отличается фанатической преданностью системе. Центральная картина мира перестраивает все поле ума и восприятия, вплоть до периферии. Язык в результате преобразуется: он служит уже не общению или изъяснению, а сокрытию того, каким образом создается связь между системой и действительностью. Ему принадлежит магическая роль: подчинить действительность мировоззрению. Это "литургический" язык, каждая формулировка которого указывает на принадлежность говорящего к системе и от собеседника требует тоже включиться в нее. Его значимые слова это угрозы и символы власти.

Под властью идеологии умным остаться невозможно. Нацизм соблазнил некоторых великих мыслителей: Хайдеггера, Карла Шмитта. Но они проецировали на нацизм свои идеи, которые тому были чужды: глубокий антимодернизм, глубокий антидемократизм, национализм, обращенный в метафизику, все это нацизм как будто усвоил, но усвоил за вычетом того, что составляло ценность этих идей в интеллектуальной жизни философов: за вычетом мысли, глубины, метафизики. Философы эти тоже поддались иллюзии родословной.

Марксизму-ленинизму так и не удалось завербовать умы крупнее второстепенных таких, например, как Лукач, и те не замедлили утратить свой талант. Коммунистические партии могли похвалиться знаменитостями в своих рядах: Арагоном, Бретоном, Пикассо, Ланжевеном, Нерудой, но заботились о том, чтобы держать их в стороне, оставляя им возможность примыкать по случаю, по настроению, по выгоде, по обстоятельствам. Тем не менее, несмотря на поверхностный характер этой партийности, и живопись Пикассо (см. "Убийства в Корее"), и поэзия Неруды и Арагона от этого пострадали. Искусство может эстетически выживать в регистре провокации. Большие мыслители примыкают к идеологии в силу случайного стечения страстей, природа которых внеположна идеологии. Но, приближаясь к ее ядру, страсти хиреют, и зачастую остается лишь осадок нелепости.

В зоне коммунизма некоторые вожди, к примеру Сталин и Мао Цзэдун, от своего собственного имени изложили схему основ идеологии. Она умещается на нескольких страницах и содержит всю полноту доктрины: трактатов более высокого уровня, чем эти учебники, нет, хотя их и называют иногда "начальными", чтобы создать впечатление, будто есть другие, более научные; но эти последние всего лишь многословный пересказ первых. Тем не менее их навязывают как предмет "изучения" это означает, что подданные обязаны проводить сотни часов за зубрежкой и пережевыванием. В зоне нацизма таких кратких руководств не было: мысль должна была неуклонно следовать мысли вождя, которая представлялась пророческой и вдохновенной. Анализируя ее содержание, обнаруживаешь жалкую смесь социального дарвинизма, евгеники, ницшеански окрашенной ненависти к христианству, религии "отмщения", патологического антисемитизма.

Как нацистский, так и коммунистический человек прямо напрашивается на психиатрическое обследование. Он выглядит замкнутым, отрезанным от действительности, способным бесконечно приводить своему собеседнику одни и те же доводы, одержимым и в то же время убежденным в своем ясном уме. Вот почему психиатры сравнивают это с хроническим бредом, шизофренией, паранойей. При более углубленном обследовании видишь, что диагноз остается метафорическим. Самый очевидный признак того, что это безумие искусственно, состоит в том, что оно обратимо: когда прекращается давление и меняются обстоятельства, из него мгновенно выходят, словно пробуждаются ото сна. Но это сон наяву, не затормаживающий движений и сохраняющий некоторую связность, на вид рациональную. Вне поврежденной сферы, которую у здорового человека составляет высшая часть разума, та, что вырабатывает религию, философию, "идеи, управляющие разумом", как сказал бы Кант, функции рассудка как будто не повреждены, но поляризованы и порабощены до полного бреда в такой степени, что, когда пробуждаешься, голова пуста, а обучение жизни и знаниям следует начинать с самого начала. Германия, которая в течение века была Афинами Европы, пробудилась, отупев от 12 лет нацизма. Что же говорить о России, которая на протяжении 70 лет куда более систематически подвергалась педагогике абсурда и интеллектуальный фундамент которой был менее разработан и более хрупок!

Эти искусственные душевные болезни носят также эпидемический, заразный характер. Их сравнивали со внезапным распространением чумы или гриппа. По своей форме нацификация Германии в 1933 г. или китайская "культурная революция" действительно развиваются, как заразная болезнь. В ожидании более широких познаний об этих психических пандемиях сохраним за такими сравнениями чисто метафорическую ценность.

Нелепость служит и фоном картины нравственного разрушения, и условием его. Расстройство общепринятого естественного сознания может происходить только в том случае, если концепция мира, отношение к действительности заведомо нарушены. Я не буду здесь обсуждать вопрос, считать ли это ослепление смягчающим обстоятельством или признать, что оно составляет неотъемлемую часть зла. Ответ на этот вопрос не отменяет нравственной оценки.

Нацистская фальсификация добра

Когда пытаешься внимательно рассмотреть весь комплекс операций, которым подвергали народ в шести нацистских лагерях уничтожения, слов не хватает, концепции пропадают, воображение отказывается работать, а память запоминать. Мы вне человеческого, как будто оказались перед негативной трансцендентностью. И навязчиво приходит мысль о бесовстве.

Бесовство в наших глазах обозначено тем, что эти действия совершались во имя добра, под прикрытием морали. Инструментом нравственного разрушения служит такая фальсификация добра, что преступник трудно точно сказать, в какой мере, способен отстраниться от сознания, что он совершает зло.

Во время войны Гиммлер произнес не одну речь перед старшими офицерами и начальствующим составом СС (по-французски см. Heinrich Himmler. Discours sécrets. Paris, Gallimard, 1978). Все они выдержаны в морализаторском тоне.

Вот текст, который поднимается над требованиями эпохи, даже над текущими интересами Рейха и обретает универсальное значение: "Все, что мы делаем, должно быть оправдано перед лицом наших предков. Если мы не обретем этой нравственной связи, глубочайшей и наилучшей, ибо самой естественной, то в этом мы не сможем победить христианство и создать германский Рейх, который станет благословением для всей Земли. На протяжении тысячелетий задача белокурой расы господствовать на Земле и всегда нести ей счастье и цивилизацию" (9 июня 1942).

Добро в понимании нацизма состоит в том, чтобы восстановить естественный порядок, который извратила история. Правильная иерархия рас была нарушена такими прискорбными явлениями, как христианство ("эта чума, самая тяжелая болезнь, какая постигла нас за всю историю"), демократия, власть денег, большевизм, евреи. Германский Рейх венец естественного порядка, но в нем есть место и другим германским народам скандинавам, голландцам, фламандцам. Можно даже оставить неприкосновенной Британскую империю "мировую империю, созданную белой расой". Ступенью ниже французы, итальянцы. Еще ниже славяне, они будут обращены в рабство, и численность их будет сокращена: Гиммлер предусматривает "уменьшение" на 30 миллионов. Внутри общества также будет восстановлен естественный порядок, при котором господствуют лучшие, самые твердые, самые чистые, самые благородные: живой пример таковых дает элита Ваффен-СС. Когда Гиммлер произносил эту речь, в больницах и сумасшедших домах уже тайно подвергали евтаназии неизлечимых больных, инвалидов, душевнобольных, принадлежавших к немецкой "расе".

Всего этого, продолжает Гиммлер, не достичь без исключительно жестокой борьбы. В своих речах он постоянно призывает к героизму, к сверхчеловеческому подвигу, к высшему чувству долга перед Рейхом, особенно когда речь идет о выполнении неприятных приказов: "Мы должны браться за идеологические задачи и следовать судьбе, какой бы она ни была; мы всегда должны жить стоя, не падать, не слабеть, но всегда быть на месте, пока не угаснет жизнь или не будет выполнена задача каждого".

"Окончательное решение еврейского вопроса" в некоторых аспектах всего лишь техническая проблема, как использование вошебойки, когда есть опасность сыпняка: "Уничтожение вшей не относится к мировоззрению это вопрос чистоты. (...) скоро у нас не будет вшей" (24 апреля 1943). Метафора насекомых, подлежащих уничтожению, регулярно появляется в контексте идеологического истребления. Уже Ленин использовал ее вовсю. Но Гиммлер как хороший начальник говорит это, чтобы ободрить и поощрить своих слушателей. Он знает, что им не просто: могут всплыть ложные угрызения совести, и, чтобы выполнять задачи определенного типа, "нужно всегда сознавать, что мы ведем расовую, первобытную, естественную и изначальную борьбу" (1 декабря 1943). Эти четыре эпитета адекватно описывают характер нацистской этики.

В речи 6 октября 1943 г. Гиммлер излагает свою концепцию "окончательного решения еврейского вопроса": "Предложение "Евреи должны быть истреблены" содержит всего несколько слов, оно произносится быстро, господа. Но то, чего оно требует от исполнителя, это самое тяжелое и самое трудное в мире. Разумеется, это евреи, всего лишь евреи, это очевидно; но подумайте о том, какое число людей даже членов партии обращались к самым разным службам или ко мне самому с пресловутыми ходатайствами, заявляя, что, конечно, все евреи свиньи, кроме такого-то или сякого-то порядочных евреев, которых не надо трогать. Осмелюсь утверждать, что, судя по числу таких ходатайств и таких мнений в Германии, порядочных евреев больше, чем насчитывается евреев вообще. (...) Я настойчиво прошу вас просто выслушать то, что я говорю здесь, в узком кругу, и никогда потом об этом не говорить. Перед нами встал следующий вопрос: что делать с женщинами и детьми? Я набрался духа и в этом случае тоже нашел очевидное решение. Я не чувствовал бы себя в праве истреблять мужчин если угодно, скажите убивать или приказывать убивать и оставить детей, чтобы они выросли и отомстили нашим детям и нашим потомкам. Надо было принять тяжкое решение смести этот народ с лица земли. Для организации, которой предстоит выполнить эту задачу, это будет самым трудным из всего, что ей довелось делать. Думаю, я смогу сказать, что это было выполнено без того, чтобы наши люди, наши офицеры страдали сердцем или душой. Однако такая опасность существует. Путь, пролегающий между двумя возможностями: стать слишком жестоким, стать бессердечным и потерять уважение к человеческой жизни или же стать слишком мягким и потерять голову вплоть до нервных припадков, путь между Сциллой и Харибдой ужасающе узок".

Эта добродетельная золотая середина, которой требует Гиммлер, иногда достигалась: действительно, многие крупнейшие палачи были нежными отцами семейства, сентиментальными мужьями. Он требует, чтобы "задача" выполнялась без вмешательства "эгоистических" мотивов, спокойно, без слабонервности. Пьянствовать, насиловать девушек, грабить в свою пользу депортированных, впадать в ненужный садизм все это доказательства недисциплинированности, беспорядка, забвения нацистского идеализма, подлежащие осуждению и наказанию.

*

Нацистская мораль велит следовать порядку, который указан природой. Но естественный порядок не познан наблюдением, а выведен из идеологического знания. Полюс добра представлен "белокурой расой", полюс зла "еврейской расой". Космическая борьба закончится победой той или другой.

Но тут все ложь. "Рас", как их понимают нацисты, не существует. Не существует и "рослого белокурого арийца", даже если можно себе представить рослых белокурых немцев. И "еврея", как они его понимают, не существует, ибо созданный нацистами расовый образ имеет лишь случайные совпадения с подлинным национальным обликом народа библейского Завета. Нацист думает, что видит природу, но природа прячется за схемой толкования. Историческое и военное положение тоже не воспринимается без искажений. В силу своего нацизма Гитлер развязывает войну и в силу того же нацизма терпит в ней поражение. Превосходство Сталина состояло в том, что он сумел отодвинуть свою идеологию в сторону на то время, которое потребовалось для подготовки победы. Идеология ленинизма была "лучше", потому что она позволяла такие передышки и политическое терпение, на что нацизм, импульсивный и конвульсивный, был неспособен.

Нацистская этика проявлялась как отрицание этических традиций всего человечества. Ничтожная горстка маргинальных мыслителей осмелилась в порядке эстетической провокации поднять некоторые ее темы. И действительно, род предлагаемого ею натурализма: сверхчеловек, недочеловек, стремление к могуществу, нигилизм, иррационализм заставляет ее сползать в эстетику. Это опьяняющий художественный китч: нюрнбергские зрелища, колоссальная архитектура типа построек Шпеера, мрачный блеск грубой силы. Но в качестве морали она не может породить серьезных продолжателей в истории, где ее извращенность становится очевидной, а сама она не переводится на общечеловеческий язык. Эти две слабости противопоставляют ее коммунистической морали.

Этим и объясняется тот факт, что нацистская мораль была менее заразной, чем коммунистическая, а нацистское нравственное разрушение менее экстенсивным. "Низшие" расы, расы "недочеловеков" видели в этой доктрине неминуемую смертельную угрозу и не могли ею соблазниться. Сам немецкий народ следовал за Гитлером (насколько следовал) больше из национализма, чем из нацизма. Национализм, естественная страсть, чрезвычайно разжигаемая в последние два века, поставлял противоестественным построениям нацистского как, кстати, и коммунистического строя свою энергию, свое горючее. Отдельные члены немецкой элиты поддержали приход канцлера к власти, но хулиганский аристократизм гитлеровских отрядов не имел ничего общего с бывшей элитой. Та элита, что опиралась на Ницше, попалась в ловушку, как и все остальные. Что касается лояльности офицерского корпуса, то она объясняется военными традициями, по случаю укреплявшимися щепоткой кантианства или гегельянства. Солдаты повиновались, как повинуются солдаты.

Вот почему теоретическая вершина нацизма физическое уничтожение еврейского народа, а затем, в иерархическом порядке, и других народов была секретом Рейха, притом одним из крепче всего охранявшихся. "Хрустальная ночь", которая представляла собой тест, попытку собрать и объединить немецкий народ вокруг великого замысла, не стала политическим успехом. Тогда Гитлер решил выстроить за пределами исторической территории Германии шесть крупных центров массового уничтожения.

Нацистские нравственные разрушения можно описать как концентрические круги вокруг центрального ядра, картину которого дают вышеприведенные фрагменты речей Гиммлера. Это ядро сформировано теми, кто полностью принял нацизм: сердцевина партии, сердцевина Ваффен-СС, сердцевина гестапо. Практиков истребления еще меньше. В большем их числе нацизм и не нуждался: высокоразвитый немецкий промышленно-технологический потенциал позволял экономить на рабочей силе. Несколько сот эсэсовцев, управлявших лагерями смерти, поручали "черную" работу самим жертвам. Личный состав "Einsatzgruppen" набирался без всякой предварительной квалификации. В литературе отмечалось, что члены этих подразделений убийц теоретически могли оттуда уйти. Но тогда их ожидали крупные неприятности, начиная с отправки на Восточный фронт. Эти люди были или стали чудовищами, но нет уверенности, что все они были фанатиками нацистской идеологии. Среди любого народа нетрудно набрать столько убийц и пыточных дел мастеров, сколько потребуется. Идеологическая покраска облегчала их призвание и позволяла им процветать.

Подчеркивалось также, что деятельность "Einsatzgruppen" не могла оставаться неизвестной Вермахту, в тылу которого они оперировали; что ни предназначение этапов, ни ликвидация гетто не оставляли места особым гаданиям; что, несмотря на "ничейную зону", окружавшую лагеря смерти, что-то в конце концов оттуда просачивалось. Хилберг пишет, что это был "всем известный секрет". Это, конечно, верно, но нужно учесть две вещи.

Секрет, известный всем, не то же самое, что провозглашаемая политика и публично оглашенный факт. Немцы следовали за Гитлером из военной и гражданской дисциплинированности, из национализма, из страха, из бессилия задумать или осуществить акт сопротивления. Секрет, даже переставший быть секретом, освобождал их от прямой нравственной ответственности, по крайней мере помогал лукавить, отворачиваться, делать вид, что ничего такого не существует. При нацизме сохранялось общество, жившее на остатках права. Офицерский корпус включал большое число людей, хранивших верность канонам ведения войны и с большим или меньшим успехом старавшихся сберечь некоторую честь. Собственность еще не была ликвидирована, а с нею кое-как сохранялось и гражданское общество. Кинофильм "Список Шиндлера" основан на том, что предприниматель в Германии имел возможность набирать и защищать еврейскую рабочую силу. В России такое непредставимо с первых же лет коммунизма.

Для нормального человека содержание секрета выглядело невероятным. Значительная часть Германии жила еще в привычном обществе, следуя привычной морали, и толком не представляла себе, что ее ожидает, поэтому трудно было поверить в действительность, которую от нее скрывали, в содержательность подозрений, в очевидность улик. Сами евреи, пережившие экспроприацию, собирание и этап, продолжали не верить в действительность перед входом в газовую печь.

Нацистская педагогика поработала всего несколько лет. Когда Германия была оккупирована, нацизм тут же испарился по крайней мере, в западной зоне: на востоке он нашел новое применение. Он испарился, во-первых, потому что был судим и осужден как немецкими, так и международными судами. Во-вторых, потому что большинство населения не прониклось им глубоко. Наконец, потому что сами нацисты, пробудившись, не видели ясной связи между тем, чем они были под колдовским воздействием идеологии и чем стали теперь, когда это воздействие рассеялось. Эйхман вновь обрел свою исконную натуру среднего служащего, каковым он был прежде и каковым снова стал бы потом, если бы не был схвачен и судим. Приговор он воспринял пассивно, в соответствии со своим бесцветным характером. Предъявленные ему обвинения, как это справедливо показала Ханна Арендт, были несоизмеримы с ограниченным сознанием этого банального существа.

Коммунистическая фальсификация добра

Коммунизм морален. На нравственный императив опирается вся предыстория большевизма (французский и немецкий социализм, русское народничество), и его победа празднуется как победа добра. Эстетика не обгоняет этику. Нацист воображает себя художником, коммунист праведником.

Основа этой морали лежит в системе истолкований и вытекает из знания. Первобытная природа, учит коммунизм, вовсе не та иерархизированная, жестокая, беспощадная природа, которой восхищается нацистский сверхчеловек. Нет, она подобна благой природе Руссо. Она утрачена, но социализм воссоздаст ее на более высоком уровне, и тогда человек осуществит все свои потенции. Троцкий утверждал, что базовый уровень нового человечества будет равен Микеланджело и Леонардо да Винчи. Коммунизм демократизирует сверхчеловека.

Естественный прогресс это исторический прогресс, так как исторический и диалектический материализм утверждает единство природы и истории. Коммунизм присваивает тему прогресса, великую тему эпохи Просвещения, прямо противоположную темам упадка и деградации, которыми одержим нацизм; но это прогресс драматический, проходящий через огромные и неизбежные разрушения. Здесь мы узнаем обрывки гегелевского пантрагизма и особенно суровой дарвиновской борьбы за существование, примененной к обществу. "Общественные производственные отношения" ("рабовладельческий строй", "феодализм", "капитализм") сменяются как царства в животном мире, как млекопитающие приходят на смену земноводным. Здесь лежит тайная почва согласия между нацизмом и коммунизмом: "нечего плакать над пролитым молоком", "не разбив яйца, не сделать яичницу", "лес рубят щепки летят"... С той и другой стороны история учительница. Нацизм восстанавливает мир в его красе, коммунизм в его добре.

Восстановление зависит от человеческой воли, которая просвещена идеологией. Еще яснее, чем нацизм, ленинизм подчиняется гностической схеме двух антагонистических начал и трех времен. В прошлом была первобытная община, в будущем будет коммунизм, а настоящее время борьбы между двумя началами. Силы, обеспечивающие движение "вперед", хороши, силы, "тормозящие" его, плохи. Идеология (научно обоснованная) описывает принцип зла. Это не биологическое бытие (низшая раса), а социальное, которым, по правде говоря, пронизано все общество: собственность, капитализм, сумма нравов, права и культуры, которая надстроена над этим злом и сводится к словам "дух капитализма". Люди, которые поняли смену времен и оба начала, которые познали суть естественного и исторического порядка и знают направленность его эволюции и средства ее ускорить, собираются воедино и составляют партию.

Следовательно, хороши все средства, приближающие цель, которую провидит революционер. Поскольку процесс в такой же степени является естественным, как и историческим, разрушение старого режима само по себе есть искупительная жертва, приближающая новое. Формулировка Бакунина, резюмировавшего то, что он понял из Гегеля, становится аксиомой большевизма: дух разрушения это тот же дух создания. В предыстории большевизма герои-народники остро сознавали нравственную революцию, следовавшую из их концепций. Чернышевский, Нечаев, Ткачев развивали литературу "нового человека" Достоевский написал на нее сатиру и понял ее метафизический смысл. Новый человек это тот, кто усваивает новую мораль абсолютной преданности целям, тот, кто сурово упражняется в изгнании из себя остатков старой морали, проповедовавшейся "классовыми врагами", чтобы увековечить свое господство. Ленин канонизировал коммунистическую этику. Троцкий написал брошюру об "их морали" и "нашей".

Удивительно, что за пределами революционной среды никто не заметил этого нравственного разлома. Чтобы описать новую мораль, коммунизм заимствует слова у старой: справедливость, равенство, свобода... Мир, который он готовится разрушить, в самом деле полон несправедливости и угнетения. Люди, жаждущие справедливости, не могут не признать, что коммунисты разоблачают эти бедствия исключительно пылко. И те, и другие констатируют, что в распределении богатств не соблюдается справедливость. Руководствуясь идеей справедливости, хороший человек стремится достичь лучшего перераспределения богатств. Для коммуниста идея справедливости состоит не в "справедливом" дележе, а в установлении социализма, в отмене частной собственности, чем, следовательно, аннулируются любые меры дележа, сам дележ как таковой и права сторон. Порождая сознание неравенства, коммунисты не ставят себе целью констатировать недостатки права: их цель породить жажду такого общества, в котором право перестанет быть инструментом регулирования. Точно так же коммунистическая идея свободы имеет целью возбудить сознание гнета там, где индивидуум, жертва капиталистического отчуждения, считает себя свободным. В конечном счете все слова, которые служат, чтобы выражать модальности добра: справедливость, свобода, человечество, доброта, великодушие, самоосуществление, инструментализованы ради единственной цели, которая все их содержит и все их реализует, ради коммунизма. В перспективе коммунистической идеи эти слова сохраняют с прежними лишь отношения омонимии.

Однако существовали простые критерии, которые могли бы рассеять эту путаницу.

Я называю естественной, или общепринятой моралью ту, на которую ссылались как мудрецы античности, так и китайские, индийские, африканские мудрецы. В мире, сформированном Библией, эта мораль сжато изложена на второй скрижали Десяти заповедей. Коммунистическая этика вполне сознательно им противостоит. Она задается целью уничтожить собственность и тесно связанные с нею право и свободу и преобразовать семейный порядок. Она разрешает себе все виды лжи и насилия как средства преодоления старого порядка и пришествия нового. В результате она в своих основах прямо противоречит пятой заповеди ("почитай отца твоего и мать твою"), шестой ("не убивай"), седьмой ("не прелюбодействуй"), восьмой ("не кради"), девятой ("не произноси ложного свидетельства на ближнего своего") и десятой ("не желай ничего, что у ближнего твоего"). Нет никакой необходимости веровать в библейское Откровение, чтобы согласиться с духом этих предписаний, известных всей земле. Большинство людей считает, что существуют поступки истинные и хорошие, потому что эти поступки соответствуют тому, что им известно о строении Вселенной. Коммунизм учреждает иную вселенную и с нею соотносит свою мораль. Вот почему он отвергает не только предписания, но и их основу естественный мир. Мы говорили, что коммунистическая мораль строилась на природе и истории, но это неверно: она строилась на сверхприроде, которой не существует, и на истории, лишенной истины.

"Советский строй, писал Раймон Арон в "Демократии и тоталитаризме" (Raymond Aron. Dйmocratie et totalitarisme. Paris, Gallimard, 1965, p.302), вышел из революционной воли, вдохновленной гуманным идеалом. Целью было создание самого человечного строя, какой только знала история, первого, при котором все люди получат доступ к человечности, где классы исчезнут, где единство общества позволит гражданам взаимно признать друг друга. Но это движение, направленное к абсолютной цели, не останавливалось ни перед какими средствами, потому что, согласно доктрине, только насилие могло создать это абсолютно хорошее общество и потому что пролетариат был втянут в беспощадную войну с капитализмом. Из этого сочетания возвышенной цели и беспощадной техники возникли различные стадии советского строя".

Эти строки как нельзя более ясно отражают двусмысленность и ложь коммунизма. Ибо то, что названо человеческим и человечным, на самом деле сверхчеловеческое и сверхчеловечное; именно это и обещает идеология. Человеческое и человечное не имеют за собой ни права, ни будущего. Классы не примирены они исчезают. Общество не становится единым оно разрушено в своей самостоятельности и присущей ему динамике. Не пролетариат ведет войну против капитализма, а идеологическая секта, которая вещает и действует его именем. Наконец, капитализм существует лишь в противопоставлении социализму, существующему разве что в рамках идеологии, и, следовательно, концепция капитализма не годится для описания той действительности, которая должна быть ликвидирована. Цель отнюдь не возвышенна она лишь принимает окраску возвышенности. Средство, т.е. убийство, становится единственной возможной целью.

Заключая долгую, достойную восхищения параллель между нацизмом и коммунизмом, Раймон Арон пишет: "Я до конца буду настаивать на том, что разница между двумя этими явлениями существенна, каковы бы ни были их сходства. Разница существенна вследствие идей, одушевляющих то и другое предприятие. В одном случае завершение трудовой лагерь, в другом газовая камера. В одном случае действует воля к созданию нового строя и, может быть, другого человека любыми средствами; в другом чисто дьявольская воля к разрушению одной псевдорасы" (там же).

И я признаю различие между нацизмом и коммунизмом на основе аргументов, которые изложу дальше. Приведенные здесь меня не убеждают. Нацизм тоже проектировал новый строй и нового человека, и тоже любыми средствами. Невозможно решить, что является более дьявольским: уничтожить одну псевдорасу, затем по очереди все другие псевдорасы, включая "высшую", ибо все они испорчены, или один псевдокласс, затем последовательно все другие, ибо все они заражены духом капитализма.

Раймон Арон заключает: "Если бы мне надо было сжато передать смысл каждого из двух предприятий, вот какие формулировки, думаю, я предложил бы: по поводу советского предприятия я напомнил бы банальные слова: "Кто хочет сотворить ангела, сотворяет зверя"; по поводу гитлеровского сказал бы: "Человек, по-видимому, заблуждается, ставя себе целью походить на хищного зверя, ибо чересчур в этом преуспевает".

Что лучше быть зверем, изображающим ангела, или человеком, изображающим зверя, если доказано, что они оба хищники? Ответа на этот вопрос быть не может. В первом случае степень лжи выше, а соблазн влечет сильнее. Фальсификация добра более глубока, потому что преступление здесь больше напоминает добро, чем неприкрытое нацистское преступление. Это позволяет коммунизму распространиться шире и затронуть сердца, которые дрогнули бы перед призванием эсэсовца. Сделать дурными хороших людей штука, вероятно, более дьявольская, чем сделать плохих людей еще хуже. Аргументация Раймона Арона сводится к разнице замысла. Нацистский замысел противоречит общечеловеческой идее добра. Коммунистический замысел извращает ее, потому что выглядит хорошо и позволяет множеству невнимательных душ присоединиться к проекту. Проект остается неосуществимым, и, чтобы вынести нравственное суждение, остаются только средства, а они, неспособные достичь своей цели, становятся действительной целью. Добавляясь к преступлению, ложь делает его более притягательным и опасным.

Более притягательным, так как ленинизм ворует наследие крайне древнего идеала. В момент обращения не все способны распознать произведенное им извращение идеала. Бывает, человек долго, даже всю свою жизнь, остается коммунистом, не заметив этого извращения. Путаница между прежней моралью (общепринятой) и новой никогда до конца не распутывается. Настолько, что в коммунистических партиях остается некоторая доля "порядочных людей", нравственный упадок которых отсрочен, и их наличие играет на руку всеобщей амнистии. Бывшего коммуниста прощают легче, нежели бывшего нациста, которого подозревают в том, что с момента своего вступления в партию он сознательно порвал с общепринятой моралью.

Более опасным, так как коммунистическое воспитание коварно и неустанно, так как оно изображает добрыми дурные дела, которые заставляет совершать. Коммунистическое преступление более опасно и потому, что непредсказуемо для своих будущих жертв. В самом деле, любой человек в любой момент может виртуально приобрести свойства врага. Нацизм заранее указывал своих врагов. Он наделял их фантастической природой, ничего общего не имевшей с подлинной, но за недочеловеком стоял реальный еврей, за презренным славянином поляк или украинец в крови и плоти. Те, кто не был ни евреем, ни славянином, получали отсрочку. Общечеловеческий характер, который до захвата власти представляет громадное превосходство коммунизма над нацистской исключительностью, становится общечеловеческой угрозой, как только коммунизм приходит к власти. Капитализм в принятом у коммунистов словоупотреблении обладает лишь идеологическим бытием, и нет такой категории человечества, которая не может подпасть под обрушивающееся на нее проклятие: крестьяне "середняки" и "бедняки", интеллигенция, "пролетариат", в конечном счете и сама партия. Все могут быть заражены духом капитализма. Никто не свободен от подозрений.

*

Не без некоторого реализма нацистские вожди обещали кровь и слезы, предвидели смертный бой, чтобы восстановить человечество в его правильном расовом порядке. Ленин, наоборот, считал, что время созрело и эсхатологическое предназначение мира исполнится, как только будет свергнут "капитализм". Революция охватит пожаром весь мир. Как только экспроприаторы будут экспроприированы, формы социализма явятся сами. И вот наутро после 7 ноября 1917 года ничего такого не происходит, а занавес раскрывается над пустой сценой. Куда делись пролетариат, бедное и среднее крестьянство, пролетарский интернационализм? Ленин один со своей партией да горсткой красногвардейцев во враждебном или равнодушном мире.

Однако марксизм-ленинизм это наука. Значит, надо, чтобы опыт принес доказательства теории. Раз капитализм свергнут, важно, чтобы наступил социализм. Поскольку он явно не наступает, ничего не остается, как конструировать его, следуя указаниям теории, и проверять, чтобы результат постоянно им соответствовал. Так слой за слоем конструируется поддельная вселенная, предназначенная заменить подлинную. Так сгущается атмосфера всеобщей лжи настолько, что факты все больше отдаляются от слов, которым поручено их описывать. Неистово самоутверждается добро, отрицающее реальность зла.

Главным образом именно этим путем происходит нравственное разрушение при коммунистическом строе. Как при нацистском строе, оно распространяется концентрическими кругами вокруг центрального ядра.

В центре находится партия, а внутри партии ее руководящий круг. В первый период правления он еще полностью находится во власти идеологии. Именно тогда он занимается ликвидацией "классовых врагов". С совершенно отравленной совестью он уничтожает во имя утопии целые категории людей. Ретроспективно брошенный взгляд показывает, что, будь то в России, Корее, Китае, Румынии, Польше, Камбодже, это первоначальное кровопускание было одним из самых крупных за историю коммунистического строя порядка иногда 10 и более процентов населения.

Когда оказывается, что утопический сон по-прежнему не сбывается, а принесение в жертву каждого десятого ни к чему не привело, наблюдается сползание утопии к простому сохранению власти. Поскольку объективный враг уже истреблен, нужно следить, чтобы он не возник заново, вплоть до возможности появления его в самих рядах партии. Это момент второго террора, который кажется абсурдным, потому что не соответствует общественно-политическому сопротивлению и направлен на установление полного контроля над всеми людьми и всеми мыслями. Тогда страх делается всеобщим, распространяется и в самой партии, каждый член которой чувствует себя в опасности. Все доносят на всех, все предают друг друга.

Затем наступает третья стадия: партия принимает меры против перманентной чистки. Она удовлетворяется рутинным отправлением власти и своей безопасностью. Она больше не верит в идеологию, но продолжает говорить на ее языке и следит за тем, чтобы этот язык, лживость которого ей известна, оставался единственным разговорным языком: это знак ее господства. Партия накапливает привилегии и льготы. Она преобразуется в касту. Наступает всеобщая коррупция. В народе ее членов теперь сравнивают не с волками, а со свиньями.

Периферию составляет остальное население. Все оно целиком и немедленно призывается и мобилизуется на построение социализма. Все оно целиком претерпевает угрозы, подвергается обману, побуждается к участию в преступлении.

Прежде всего оно заперто. Любое коммунистическое правительство закрывает границы это один из его первых шагов. Нацисты вплоть до 1939 г. разрешали отъезды за выкуп: "чистота" Германии от этого выигрывала. Коммунисты никогда. Они нуждаются в абсолютной непроницаемости границ, чтобы защитить секрет своих массовых избиений и своего поражения, но прежде всего потому что вся страна должна стать школой, где все получат образование, искореняющее дух капитализма и вливающее на его место социалистический дух.

Второй шаг контроль над информацией. Населению не положено знать, что происходит за пределами социалистического лагеря. Ему не положено знать и то, что происходит внутри страны. Ему не положено знать свое прошлое. Ему не положено знать свое настоящее. Ему положено знать только светлое будущее.

Третий шаг заменить действительность псевдодействительностью. Целое сословие специализируется на производстве псевдопродукции лжежурналистов и лжеисториков, псевдолитературы, псевдоискусства, и все это имеет задачей фотографически отражать несуществующую действительность. Псевдоэкономика издает воображаемую статистику. Иногда нужды декораторов приводят к мерам в нацистском стиле. Так, в СССР инвалиды войны и труда были изъяты из жизни общества и отправлены в далекие инвалидные дома, где они больше не портили картину. В Корее, как сообщают, высылают карликов и препятствуют деторождению у них вся их "раса" должна исчезнуть. На воздвижении этих гигантских декораций заняты миллионы людей. Чему это служит? Тому, чтобы доказать, что социализм не только возможен, но что он строится, укрепляется и, более того, уже осуществлен: уже существует новое, свободное, самоуправляющееся общество, где растут "новые люди", которые стихийно думают и действуют по канонам действительности-вымысла. Самый могущественный инструмент власти выработка нового языка, где слова принимают смысл, отличающийся от общепринятого. Его особый словарь и манера выражаться ставят его на уровень богослужебного языка: он означает трансцендентность социализма. Он сигнализирует всемогущество партии. Его употребление в народе очевидный признак порабощения.

Сначала значительная часть населения добросовестно учится лжи. Люди входят в новую мораль со своим прежним нравственным наследием. Они любят вождей, обещающих счастье, они верит, что счастливы. Они думают, что живут в справедливом обществе. Они ненавидят врагов социализма, разоблачают их, одобряют их ограбление, их ликвидацию. Они участвуют в истреблении врагов или поддерживают его. Они соучаствуют в преступлении, сами того не замечая. В то же самое время их отупляют невежеством, дезинформацией, псевдологикой. Они теряют интеллектуальные и нравственные точки опоры. Неспособность отличить коммунизм от общепринятого нравственного идеала приводит к тому, что, когда чувству справедливости наносится удар, они относят злоупотребление на счет внешнего врага. Вплоть до самого падения коммунизма в России люди, подвергавшиеся дурному обращению со стороны милиции или партийных активистов, нередко обзывали их "фашистами". Им не приходило в голову обозвать их настоящим именем коммунисты.

Затем жизнь в социалистических декорациях вместо того, чтобы становиться "лучше" и "веселей", как говорил Сталин в разгар "великой чистки", становится все мрачнее, все заунывней. Нравственная деградация, до сих пор бессознательная, проникает в сознание. Социалистический народ, который творил зло, думая, что творит добро, теперь знает, что делает. Он доносит, ворует, пресмыкается и стыдится этого. Коммунистический строй не прячет своих преступлений, как нацизм, он объявляет о них во всеуслышание, он призывает население в соучастники. За каждым осуждением следует митинг одобрения. Обвиняемого публично проклинают его товарищи, жена, дети. Они следуют ритуалу из страха или корысти. Стахановец-энтузиаст первого времени если таковой когда-либо существовал иначе, нежели в виде элемента декораций, раскрывается как ленивый, раболепный, тупой Homo soveticus. Женщины начинают ненавидеть мужчин, дети родителей, чувствуя, что и сами станут такими же.

Последнюю стадию описали писатели конца советской эпохи Ерофеев, Зиновьев. Самое распространенное чувство отчаяние и отвращение к себе. Остается пользоваться специфическими удовольствиями, которые предоставляет этот строй: безответственностью, лодырничеством, вегетативным прозябанием. Люди уже не дают себе труда практиковать двоемыслие скорее они стараются вовсе ничего не думать. Они замыкаются в себе. Слезливая сентиментальность, self-pity способ призвать других в свидетели своей деградации, как это делают пьяницы. По-прежнему идет гоббсовская борьба всех против всех, но уже с весьма малой энергией. Зиновьев предполагал, что Homo soveticus продукт необратимой видовой мутации. Вероятно, он ошибся.

От педагогики лжи никуда не скрыться. Социальные рамки прежнего общества уничтожены вместе с собственностью и заменены новыми бесчисленными школами и местами слежки: для крестьян колхозом, китайской народной коммуной, для рабочих "профсоюзом", для писателя и художника "творческим союзом". Историю коммунистического строя в разных странах можно описать как неустанную погоню за всеобщим контролем, а со стороны подданных как отчаянные поиски убежища, хотя бы своего уголка. Уголок всегда находится. Именно так некоторые семьи старой интеллигенции в России смогли сберечь свои традиции. Из одной такой семьи вышел Андрей Сахаров. В университетах есть почти спокойные кафедры ассириологии или классической филологии. В порабощенных храмах ловятся глотки чистого воздуха. В конце коммунизма в Москве можно было встретить группки молодых людей, которые, обретя нравственную и интеллектуальную жизнь, добровольно жили чем придется, не поступали на службу, не добивались никаких должностей, предельно ограничивали контакты с советской внешней средой. Так они держались до конца.

В советской империи коммунистический дух перевоспитания останавливался у лагерных ворот. У нацистов обращение и не должно было иметь места, но большевики практически просто-напросто отказались от обращения зэков в свою веру. Настолько, что, например, Солженицын мог утверждать, что, несмотря на весь свой ужас, лагерь был местом интеллектуальной свободы и духовного веяния. Азиатский коммунизм, наоборот, сделал лагерь местом, где педагогика осуществляется особенно навязчиво, пыточно. Власти регистрируют успехи заключенного. Выйти из лагеря можно или мертвым, или перевоспитанным.

Оценка

В пределах, которые ставит историческая точка зрения, можно попробовать сравнительно оценить нравственное разрушение, причиненное в нашем веке нацизмом и коммунизмом.

Под нравственным разрушением я имею в виду не распущенность нравов в том смысле, в котором на это с незапамятных времен жалуются старики, глядя на нравы молодежи. Я не хочу также судить этот век в сравнении с другими. Нет никаких философских оснований считать, что человек раньше был более добродетельным или менее добродетельным. Фактом остается, что коммунизм и нацизм взялись пойти против течения и изменить нравственные правила, сознание добра и зла. По этой причине были совершены некоторые вещи, которых доныне человеческий опыт еще не знал.

Хотя интенсивность преступления была доведена нацизмом до такого уровня, с которым коммунизм, может быть, не сравнялся, следует, однако, констатировать, что коммунизм повлек более широкие и глубокие нравственные разрушения. Тому есть две причины.

Во-первых, обязанность усвоить новые нравственные правила охватывает все население, подвергающееся перевоспитанию. Свидетельские показания говорят нам, что это принудительное обращение самая невыносимая часть коммунистического подавления и что все остальное: отсутствие политических и гражданских свобод, полицейская слежка, физические репрессии, даже страх ничто в сравнении с этой воинствующей педагогикой, которая сводит с ума, потому что противоречит очевидным, чувственно и разумно воспринимаемым фактам. Что в конечном счете все множество "мер" и "органов" ей подчинено. И поскольку коммунизм, в отличие от нацизма, располагал временем педагогика пошла до конца. Ее крушение или отступление оставили в наследство травмированное человечество, и отравленные души тут труднее очистить, чем в Германии, которая после временного отчуждения пробудилась от кошмара готовая к труду, к суду совести, к очищающему покаянию.

Во-вторых, потому что сохраняется неискоренимая путаница между общепринятой и коммунистической моралью: вторая прячется за первой, паразитирует на ней, поражает ее, как гангрена, делает из нее инструмент распространения своей заразы. Вот недавний пример: в одной из дискуссий, последовавших за появлением "Черной книги коммунизма", автор передовиц в "Юманите" заявил по телевизору, что 85 миллионов погибших ни в чем не омрачают коммунистического идеала. Они представляли собой всего лишь достойный глубокого сожаления уклон. После Освенцима, продолжал он, нельзя быть нацистом, но после советских лагерей можно оставаться коммунистом. Этот человек, говоривший в полном сознании, совершенно не отдавал себе отчета в том, что вынес себе самый роковой приговор. Он не заметил, что коммунистическая идея настолько растлила принцип реальности и нравственное начало, что действительно смогла пережить 85 миллионов трупов, в то время как нацистская идея под своими трупами рухнула. Считая, что он говорит как человек великой честности, как бескомпромиссный идеалист, он произнес чудовищные слова. Коммунизм более извращен, чем нацизм, потому что он не предлагает человеку сознательно принять мораль преступника, но пользуется духом справедливости и добра, распространенным по всей земле, чтобы по всей земле распространить зло. И любой коммунистический опыт вновь начинается в невинности.

[Перевод с французского
В оформлении Интернет-версии текста
с 27.05.2000 используется снимок обложки книги:
Ален Безансон. Бедствие века.
Москва Париж: "МИК" "Русская мысль", 2000
]

© "Русская мысль", N4248,
Париж, 03 декабря 1998 г.

^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

В одном из ближайших номеров:

глава третья

"Разрушение политики".

^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^


    ....