ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Николай Боков
На улице Парижа


Nicolas Bokov. Dans la rue, à Paris
В русском оригинале публикуется впервые

1

Вечером я прихожу на станцию метро "Пастер".

Тут мой кабинет: внизу, перед кассами малолюдного входа напротив лицея Бюффон.

Крошечный облицованный кафелем зал. Три стула, привинченных к полу.

Сюда я прихожу, когда темнеет, и запирают другие общественные места: церкви, почту.

Иногда просто хочется посидеть в помещении.

У живущего на улице вырастает настоящая потребность побыть внутри. Мне теперь достаточно войти в помещение, чтобы почувствовать удовольствие. Почти наслаждение.

.

Через равномерные промежутки проходят внизу поезда.

И через турникет проходит вереница торопливых отработавших день горожан.

И вдруг один из них приближается:

Добрый вечер! Я вижу вас здесь не впервые. Вы... потому что?..

Да.

Но вы непохожи на... (он хочет избежать слова "клошар") на... нуждающегося!

Оказывается, он студент, будущий художник. Он так много работает! Завтра он возьмет фотографии своих картин, чтобы показать: говорить о живописи трудно.

* * *

Лазурь и перламутровые облака вечернего неба.

Вдоль линии метро, выходящей из-под земли на эстакаду, я спускаюсь к авеню Бретей, продолжающей бульвар Пастер.

Посреди авеню широкий газон. Его обрамляют ряды платанов, уходящие в перспективу, к золоченому куполу и кресту церкви св. Людовика. За нею Военная школа и Музей инвалидов.

В зеленую поверхность газона врезаны песчаные квадраты детских площадок. Горка, качели, песочница.

На лавочке сидит молчаливая пара. Как обычно. Она уходит в половине десятого. Кажется, я пришел слишком рано? Ах да, еще три минуты.

Площадка обнесена невысокой оградой.

Тут я располагаюсь на ночлег, прямо на песке. Оградка защищает от случайных собак, от их пугающего спросонок обнюхивания. И от их помета тоже. Правда, им ничего не стоит перепрыгнуть через решетку, но они этого не делают. Дух зрелой цивилизации проник и в животных.

Я расстилаю полиэтиленовую пленку (3 х 4 м) и кладу поверх нее спальный мешок. Такой большой пленкой удобно накрыться, если пойдет дождь. Если начнет дуть ветер.

Этой весной дождь идет часто.

Ночлег на лавочке деревянной (и это достоинство) чреват, увы, осложнением. Лежащий на ней человек виден с проезжей части авеню. Может разбудить полицейский патруль, чтобы проверить документы (слава Богу, в порядке). И даже приказать уйти. А искать новое место ночью, согласитесь, крайне неприятно.

Патрулирует обычная полиция. "Голубые из Нантера" спецбригада, устраивающая каждый день облаву на бездомных, раньше семи утра не выезжают.

.

Редкие прохожие бросают взгляд и ускоряют шаги. Ночь собирает людей в дома.

Прожит еще один день. Было интересно. Была пища и для тела. Мои глаза не видели ничего жестокого. Благодарю Тебя, Господи.

Патер имон о эн тис уранис... ("Отче наш, иже еси на небесех...")

Медленно и дружелюбно наступает сон.

Небо надо мной все темнее, и уже заметен луч прожектора, быстро перемещающийся по нему, задевающий облака. Зачем он, почему...

Никто никогда не мог объяснить.

* * *

Донесся смех.

Сон спящего на улице чуток: проснувшись, я слушаю смех в каком-то недоумении.

Рассветает: небо надо мной молочно-белое с чуточкой голубизны.

Роса смочила спальный мешок.

Молодой смех, голоса.

Приподнявшись, я вижу их обладателей.

Они еще продолжают праздновать, начав накануне!

За оградой песочницы танцуют две пары. Нарядные, легкие, словно... словно тропические бабочки. А потом обе девушки взлетают на спинку скамейки: балансируя руками, они идут по узкой грани, смеясь, шутливо отталкивая руки кавалеров, желающих быть куртуазными.

Немножко выпито было вина, разумеется, но сильнее пьянила их радость жизни, упругость тела. Вероятно, это окончившие учение лицеисты: благополучно сданы пресловутые экзамены на бакалавра.

Утро жизни.

Словно чудесные, веселые, беззаботные бабочки.

Никогда не испытанная прежде странная жалость сжимает мне сердце: ах, и я когда-то... вместе со всеми, но совсем по-другому, там, далеко, в суровой Москве.

Мы были суровы.

А эти иные: такие нежные, выросшие в мирной стране.

Они еще не знают о чем-то, что я теперь знаю, но что им сообщить невозможно.

Созревший осенний плод его языка не поймет весенний бутон.

Эта беспечность и хрупкость.

Цветок мгновения. А вокруг, а затем все по-другому: аппетиты, обманы, жажды. Странное сострадание обернулось болезненностью в сердце; мне пришлось встать на колени и наклониться вперед: так легче.

И сказать несколько слов:

Господи, это дети, человеческие дети. Твои. Не делай слишком горькой их горечь, которую Ты дашь им в свое время...

.

Смех и голоса удаляются по аллее дальше, к небольшой круглой площади с памятником Пастеру, огромным монументом прошлого века. Погруженный в мысли ученый сидит на кресле, а к ногам его льнут исцеленные от бешенства благодарные люди. Посрамленная Смерть в бессильной ярости замахнулась косой на Микроскоп.

Ученый спокойно смотрит на золоченый купол и крест, уже заблиставший в лучах солнца. А посрамленная Смерть в бессильной злобе замахнулась косой на Микроскоп и Пробирку.

Легкая дрема приносит картины другого утра, тридцать лет тому назад. Моей весны 1962-го.

Праздник окончания средней школы.

И мы праздновали, конечно, хотя иначе, чем-то скованные и озабоченные. И громкая музыка вальса а только он был дозволен в то время для официальных торжеств не могла нас заставить решиться. Ну, разве известные школьные сорвиголовы. Девочки танцевали с девочками, мальчики растянулись группками вдоль стены, и некоторые тайно пили вино и пиво.

Едва не возникла и драка с подростками улицы: они пробрались внутрь по пожарной лестнице, выбив окно на верхнем этаже. Властный окрик директорши спас положение, а тем временем вызвали и милицию.

На рассвете автобус повез нас на Красную площадь. Она оказалась уже заполненной выпускниками. Мальчики были одеты в обязательные серо-синие кители и такие же брюки; девочки в коричневые платья. Впрочем, прекрасный пол имел-таки право на кружевные воротнички и белые фартучки. Имел право? Нет, то были обязательные украшения.

Красные звезды на башнях. Не слишком древних, но все-таки им четыре столетия. Кремль.

Неподвижные часовые у входа в гробницу основателя нового государства (исчезающего, пока я пишу эти строки).

В детстве я слышал от других детей, что эти часовые не дышат. И мы ходили смотреть, правда ли это: нет, не дышат! Ну, разве чуть-чуть...

И теперь пошли посмотреть.

Кончена школа. Школа перемен: в год поступления в нее нами еще управлял "отец народов". "Пряча добрую улыбку в отцовские усы", согласно одному официально-поэтическому тексту. 1952-й. Через год он умер! Впервые я задумался: если и такой человек богатырь не справился с чем-то более сильным со "смертью", то что же такое она?

Спустя три года, преодолевая смущение, объявили, что он бывал злым и вообще многое делал неправильно. И уж я наслушался споров родственников за праздничными столами!

Библейские параллели с фараоном иногда напоминают это время: каждый раз удивляюсь, что нашего фараона звали Иосифом. Два древних персонажа сошлись в нашем веке в одном.

Фрагментарно, конечно: словно цитаты из древнего текста в только что написанном.

Окончание школы принесло облегчение. Давно было ясно, что нужна революция, что пора ее делать! Уже и собирался регулярно наш подпольный кружок. Пора идти к рабочим и в университеты! Как в начале века!

Сколько же пройдено-прожито до этой парижской песочницы...

.

Кто-то перепрыгнул через оградку и растянулся рядом со мной.

Один из ночных выпускников-бакалавров.

Простите, я разбудил вас? Я возвращался домой и вас заметил! Мне так хорошо! А вы здесь лежите... я подумал, что... можно вам предложить что-нибудь? Чашку кофе? Я живу рядом: можно пригласить вас на завтрак?

На сердце сделалось горячо.

Эта щедрость юности. Щедрость не раненого человеческого благодушия.

Но как быть? Угодна ли Богу эта встреча беспечной цветущей юности и зрелости эмигранта-бомжа?

Словно моя жалость к ним вернулась с неба жалостью ко мне.

Правда, приглашение грозило расстроить мои планы на утро. В старой книге мне попалось упражнение: "сорок дней сорок причащений", и теперь я был в середине этих сороковин. К девяти утра я ходил на службу в маленькую православную церковь: по правилам, причащаться должно натощак.

И я стал отказываться, не решаясь начать долгие объяснения.

А юноша удивляться:

Не понимаю! Вы спите на земле и не хотите позавтракать в настоящей квартире! Совсем рядом!

Ему было любопытно и интересно.

Видите ли, как вам сказать... как объяснить? В двух словах: я счастлив. И я немного боюсь потерять мое счастье, потому что одно из условий его так мне кажется это материальная бедность, даже нехватка необходимого. Вы понимаете?

Вы счастливы?! Не понимаю!

Мне хотелось подарить ему что-нибудь. Например, сувенир, приехавший со мной из Греции, с Афона. Маленькую бумажную иконку, наклеенную на дерево.

Этот жест его тронул.

Позднее, может быть, симпатичный сувенир ему пригодится: когда наполненность юношеских переживаний начнет вянуть и тускнеть, когда зазияет ностальгия о времени бодрости тела. Да придет открытие счастья иного рода счастья бедности, доброты, исполненного долга, самоотречения... Великого множества человеческих счастий, не зависящих от возраста и плотских удобств.

Париж

(Продолжение см. в "РМ" N 4253)

© "Русская мысль", N 4252,
Париж, 07 января 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....