АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННОГО МИРА

 

В декабре минувшего года исполнилась семь лет со дня подписания Беловежского соглашения

«Мы не разрушали союз народов, мы боролись с империей»

.

О том, как происходило "дело в Вискулях", с тогдашним председателем Верховного Совета Белоруссии Станиславом Шушкевичем беседует Семен Букчин

Станислав Станиславович, вы, конечно же, понимаете, что, сколько бы вы ни рассказывали о тех днях в Беловежской пуще, где был подписан приговор Советскому Союзу, сколько бы ни давали на эту тему интервью, интерес к этому историческому событию еще долго будет велик. Мне, кажется, что не удовлетворена общественная жажда максимально полной информации о том, как в деталях все происходило.

После того, как вызволили из форосского плена Горбачева, вроде продолжилась подготовка нового союзного договора. Я говорю о том самом "новоогаревском процессе", в котором и вы участвовали. Когда стало ясно, что дело с новым договором не пойдет?

Во-первых, вы ошибаетесь насчет участников переговоров в Ново-Огареве... Там, в подмосковной резиденции президента СССР, готовили бумаги и постоянно находились люди из ближайшего окружения Горбачева Шахназаров, Кудрявцев, Лукьянов...

С нашей, с белорусской стороны никакие документы не готовились. Мы, руководители республик, приезжали знакомиться уже с тем, что было подготовлено. Со всеми бумагами получалась всегда одна и та же история. Если Горбачеву удавалось на заседании Государственного Совета убедить его членов в необходимости утвердить какие-то документы, то они и утверждались. Если были какие-то возражения, то документы в целом отвергались.

То есть дело с договором не двигалось? А ведь нас уверяли, что всё готово. Вот Горбачев отдохнет в Крыму, вернется в Москву, и новый договор будет подписан.

Знаете, у меня был период, когда я был увлечен Горбачевым, можно даже сказать, боготворил его. Он закончился после избрания его президентом СССР. Для меня стала очевидной исчерпанность его потенциала как политического деятеля. Он слишком был связан со старой партийной бюрократией, чтобы соответствовать новым временам. Вероятно, и Раиса Максимовна не могла ничего дельного подсказать, как ранее это бывало... Понимаете, он слушал только людей из своего ближайшего окружения, других соображений, прежде всего представителей республик, он в расчет не принимал. Поэтому дело с новым союзным договором не могло развиваться...

Неужто за четыре месяца, отделявших августовский путч от Беловежской пущи, нельзя было найти компромисс?

Горбачев уверовал в свою непогрешимость и даже гениальность. Он стал формулировать политические понятия, например, что такое "конфедерация". Когда я познакомил депутатов нашего Верховного Совета с его формулировкой, то в ответ раздался смех. Короче, он хотел заштопать швы на теле расползавшегося Союза старыми большевистскими нитками.

Итак, заседания Государственного Совета были бесполезными. Близился исторический декабрь... Близилась Беловежская пуща... Когда она вообще реально забрезжила? Вообще откуда появилась идея лесной встречи?

Подтолкнул эти события в известной степени сам Горбачев. Когда в конце октября в Ново-Огарево проходил очередной тур обсуждения якобы нового союзного договора, я, не будучи человеком искушенным в подковерных партийных играх (а там в основном были опытные функционеры, за исключением, может быть, Акаева), прямо сказал, что документ выглядит нелепо. Меня поддержал Ельцин, заявивший, что имел возможность познакомиться с этим текстом еще ранее. Тогда Горбачев встал и гордо удалился. Мы остались одни. Каримов сказал: "Ну раз вы довели до такого раскола, то вам и следует как-то договориться".

Мы с Ельциным отправились за Горбачевым. Вышли на террасу, а там прекрасный, очень живописный спуск к Москва-реке. Я и сказал тогда Ельцину: "Чудесный пейзаж. Но я мог бы показать вам в Белоруссии такое, чего вы еще не видели". И пригласил его на охоту, кстати, уже узнав от наших совминовских служб, как там у нас в Беловежском заповеднике всё обустроено. Ельцин ответил, что с удовольствием приедет. Договорились, что откладывать это дело не будем.

Естественно, делая это приглашение, вы не думали о том, во что может превратиться охота в Вискулях?

Нам нужно было дружить с Россией, и приглашение в гости президента Ельцина мыслилось как укрепление этой дружбы. И только.

Но вот вы нашли Горбачева...

Он начал нас угощать очень хорошим коньяком... Одним словом, нам не стоило особого труда уговорить Михаила Сергеевича не рушить добрых отношений. Решено было, что повезем подготовленные варианты договора обсуждать на местах, в республиках. Ну а там люди открыли словари и сказали, что предложенные формулировки противоречивы и даже абсурдны.

Но ведь такие просвещенные люди трудились Шахназаров, Кудрявцев...

Знаете, именно в ту пору я испытал определенное разочарование в способностях отдельных представителей гуманитарной интеллигенции. Такая сервильность. Тот же Кудрявцев, все-таки академик, директор института, а туда же: "Михаил Сергеевич, вы нам только сформулируйте направление, а уж правовой коридор мы обеспечим!" Ясное дело: советское законодательство позволяло обеспечить любой идеологический заказ...

А в чем все-таки был основной порок этого документа проекта нового союзного договора?

Всё очень просто. Вместо политбюро ЦК КПСС должен был быть один Горбачев как президент СССР. И вообще оставался по сути весь старый Союз со всей его номенклатурой, со всем тем московским централизмом, который нам уже давно осточертел...

Но слово "конфедерация" там было?

Да, слово это было, но обозначало оно тот же Союз.

Итак, всё это стало ясно в конце октября. На что ушел ноябрь, и каким образом идея невинного гостевого, охотничьего предложения стала обретать политические очертания?

В этом вопросе вы исходите из предположения, что, находясь в Белоруссии, я только и думал о судьбе союзного договора. А я думал о Белоруссии, о её будущем. Как и другие руководители, вероятно, думали о будущем своих республик. Ведь то, что Союз стоял на грани развала, стало ясно окончательно после референдума на Украине. Между прочим, я не был сторонником полного разрушения Союза. Мне представлялось, что должно сохраниться какое-то сообщество, но на серьезной правовой основе, с единой конституцией, единой армией, общими финансами. При разумной самостоятельности субъектов этого объединения. Принятая нами "Декларация о независимости" вполне отвечала условиям классической конфедерации. Но в октябре уже коренным образом изменилась политическая ситуация в стране. Приближался тот же украинский референдум, результаты которого легко угадывались.

Выходит, Горбачев опоздал?

Дело не только в опоздании. И Горбачев, и Лукьянов постоянно фальшивили. Ведь инициированный ими референдум по сохранению Союза был фальшивым по своей сути. В Казахстане он проходил с особой формулировкой, в Армении он вообще не проводился, в других республиках Закавказья лишь частично... Прибалтика к тому времени, как теперь модно выражаться, отвалила. Шесть субъектов Союза по сути не участвовали в референдуме, но команда Горбачева продолжала твердить о единодушном решении.

То, что мы, руководители республик, в той ситуации должны будем что-то предпринять, было многим из нас ясно. Но то, что решение будет столь радикальным, этого никто из нас, по-моему, предвидеть не мог.

Вы хотите сказать, что 8 декабря в Вискулях собрались весьма ответственные люди, чтобы серьезно поговорить на тему "А как нам быть дальше?", не имея в то же время никаких конкретных разработок и планов?

Но, когда начался разговор, стало ясно, что мы пойдем дальше обычного обсуждения ситуации. И тут же обнаружилась определенная неловкость, связанная с тем, что в обсуждении столь серьезной проблемы участвуют только руководители славянских республик. Немедленно связались с Назарбаевым, но он поехал в Москву и решил, что лучше пока остаться в стороне.

Ну ладно, вы и Кравчук ехали на встречу с желанием поговорить, обсудить... Но ведь в команде Ельцина были люди, наверняка занимавшиеся уже тогда прогнозированием ситуации и, скорее всего, подготовившие какие-то решения... Тот же Бурбулис...

Я не думаю, что был разыгран некий заранее подготовленный спектакль. Скорее всего, российская делегация имела более солидные заготовки по сравнению с нашими.

Но кто же все-таки первым произнес эти слова: "Давайте денонсируем старый союзный договор 1922 года"? Кто-то же должен был внести такое предложение на обсуждение...

Разговор мы вели вшестером: я, Ельцин, Кравчук, Кебич, Фокин, тогдашний премьер-министр Украины, и Бурбулис. И, естественно, возник вопрос: можем ли мы констатировать, что СССР как геополитическая реальность прекращает свое существование? Знаете, я недавно встречался с Бурбулисом, мы вспоминали Вискули. Бурбулис не претендует на то, что именно он первым предложил обсудить денонсацию договора 1922 года. Мне же хотя и кажется, что предложение все-таки поначалу исходило от него, но не исключаю, что было по-иному... Понимаете, как-то так получилось, что проблема сразу оказалась в центре, что без ее рассмотрения мы не могли двигаться дальше. И очень скоро выяснилось, что все по сути согласны с основной формулировкой...

Тем не менее, у вас не было впечатления, что это не импровизация за ужином, что, скажем, москвичи приехали с достаточно серьезными заготовками, касающимися ликвидации Союза?

Повторяю, никто не ставил своей целью именно разрушение Союза. Конечно, Ельцин, как властный человек, хотел избавиться от Горбачева, который ему чертовски надоел. Я Борису Николаевичу сочувствовал. И он знал об этом. На заседаниях Госсовета наша критическая позиция всегда была солидарной. С Кравчуком тоже был контакт, хотя он более хитер и скрытен. Кравчук приехал в Вискули, подкрепленный решением референдума о независимости Украины. Возникала опасная ситуация: из Союза выделялась ядерная держава... Острейшим образом все мы ощущали необходимость договоренности о том, как будем жить дальше... И, конечно, все мы, может быть, кто-то более явно, а кто-то подспудно, жаждали нормальной самостоятельности, которая невозможна была без подлинной независимости.

Велась стенограмма?

Это же был обмен мнениями... Какая стенограмма... Вот когда мы перешли к конкретному формулированию, тогда все писалось, редактировалось и прочее. А поначалу только обмен мнениями, который показал, что мы солидарны в понимании того, что Горбачев не управляет страной, что имеется монстр с ядерным оружием, распределенным по четырем республикам, и что нужно определиться, как с ним быть, если республики заявили о своей самостоятельности, тем более после референдума на Украине. Было очевидно, что надо брать дело в надежные руки.

Когда мы в ходе обсуждения договорились о том, какое в принципе соглашение хотим подписать, решено было разделить его на два документа. Первый деловой, где по пунктам будет расписано все, до чего мы договорились. И второй обращение к мировому сообществу.

У вас не было ощущения, что вы совершаете государственный переворот?

Абсолютно. Потому что события, в которых мы участвовали, стали уже нормой. Первый государственный переворот совершил Горбачев, когда на Съезде народных депутатов присвоил себе президентские функции, использовав всю мощь партийно-номенклатурного давления. А демократы были против избрания президента на съезде. С этого, собственно, и началось противостояние...

Ну а то, что развал Союза грозит всевозможными катаклизмами, начнет полыхать юг, пойдут жуткие раздоры в азиатской части, на Кавказе, об этом вы там, в Вискулях, задумывались?

Вот ради того, чтобы эти кошмары не приобрели вселенского масштаба, мы и собрались. Тем более, что уже полыхало... И Сумгаит, и Фергана, и Приднестровье, и Карабах... Поэтому мы заявили о создании Содружества независимых государств. Содружества, как можно более тесного, а не какого-то формального объединения.

А не закрадывалась мысль, что вот Горбачев узнает о вашем сговоре и пришлет спецназ, чтобы арестовать вас?

Ну, во-первых, мы приняли жесткие меры безопасности. Охрана была очень серьезная. А, во-вторых, Горбачев уже утратил волю... Во всяком случае у меня не было никаких опасений насчет возможного появления какого-то спецназа.

Кому же конкретно было поручено готовить документы на базе тех договоренностей, к которым пришли вы, Ельцин и Кравчук?

Прошу учитывать, что и сами договоренности не были результатом некоего трехстороннего сговора. Я понимал, что за мной последнее слово. Но это не означает, что я мог решать все вопросы от имени Белоруссии самостоятельно. Это только Лукашенко у нас сегодня все берет на себя, ни с кем не советуясь. Поэтому, отправляясь в Беловежскую пущу на переговоры с Ельциным по неопределенному кругу вопросов, я сформировал команду, с которой мог проконсультироваться по любой проблеме. Более того, мы предполагали, по каким направлениям могут идти переговоры. Наконец, российская сторона предоставила нам список членов своей делегации, и это помогло сформировать на достойном уровне нашу белорусскую группу. Точно так же подготовилась и Украина... Таким образом, мы все знали, кто приедет. Ну а с нашей, принимающей стороны были, естественно, расписаны все роли: кто встречает, помогает разместиться... В общем, как это принято в таких случаях.

Работа началась вечером. К какому часу созрело первое решение, констатирующее невозможность сохранения Союза в его прежнем состоянии?

Трудно сказать определенно. Темнело рано в то время... Может быть, около семи вечера. Мы сразу же пригласили экспертов, это была довольно многочисленная группа, и объявили им, что принято решение определенного характера. Мы бы хотели, чтобы оно было исторически выверено, юридически сбалансировано... Утром должен быть первый вариант документа, соглашения...

Эксперты начали свою работу, а куда вы отправились, руководители республик?

Мы точно условились о часе утренней встречи, после чего каждый мог располагать своим временем по собственному усмотрению. Можно было и поохотиться, были егеря и всё необходимое снаряжение... Я никогда не интересовался этим делом. Но кое-кто на охоту пошел... Кравчук, к примеру...

В такой исторический час?

Представьте, не было такого ощущения. Главенствовало желание сделать прилично ту работу, за которую мы взялись. Было понимание, что на смену этому Союзу должна прийти новая, более совершенная и отвечающая сложившейся ситуации форма Содружество независимых государств. Вместо Союза должно существовать Содружество на здоровой правовой основе. Как это, кстати, принято в мировой практике.

Я опять не понимаю: раз Содружество значит, со старым Союзом покончено? Неужели у собравшихся в Вискулях не было такого ощущения?

Нет. Как можно покончить с колхозом? Нужно перестать лицемерить. Мы и покончили с лицемерием. Мы сказали: СССР был фальшивым образованием, давайте его сделаем реальным, отвечающим интересам всех республик и народов..

Но в любом случае Беловежское соглашение ставило крест на едином государстве, которое существовало до сих пор, и выводило Белоруссию на путь существования независимого государства. Это, по-моему, было ясно.

Не надо состояние де-факто выдавать за состояние де-юре. Белоруссия была независимой республикой, имевшей свое представительство в ООН. Как, впрочем, и Украина... Но надо было покончить именно с лицемерием! Это был не Союз, это была империя. Мы не разрушали Союз как общность, как содружество народов. Мы боролись с империей, с имперскими традициями и порядками.

Значит, вы всё-таки понимали, что прекращаете существование той империи, которая под именем СССР существовала более семидесяти лет?

Де-юре. И при условии, если парламенты республик ратифицируют Беловежское соглашение. Мы четко отдавали себе в этом отчет.

Но вот прошли годы... И сколько уже говорят о тупиковости СНГ, о его нежизненности...

Кто мог тогда предвидеть всю массу будущих проблем? Это длительный процесс... Опыт Европейского сообщества по существу никем из нас не был изучен. Поэтому, строго говоря, мы приняли большевистское решение. Но от большевистских методов его внедрения мы отказались. Отсюда и возникло противоречие. Очень хотелось иметь нормальное Содружество на достойных правовых принципах, без унижения любого его члена, без патернализма с какой-то стороны. Мы не были романтиками, но большевиками. Мировой же опыт говорит, что большевистские решения сегодня не годятся...

Минск

© "Русская мысль",
N 4253, Париж, 14 января 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....