ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Николай Боков

На улице Парижа


Nicolas Bokov. Dans la rue, à Paris
В русском оригинале публикуется впервые

[Продолжение]

[4]

Маленький скверик есть и около церкви Сен-Ламбер, со стороны апсиды, след, вероятно, бывшего здесь когда-то кладбища.

Он окружен деревьями и домами. Есть колонка с питьевой водой. Детская площадка с песочницей, очень оживленная днем. А вечером после восьми никого. И железная калитка не запирается на ночь.

Летом я иногда провожу вечер здесь. Сегодня остаюсь и ночевать: на лавочке, разложив пленку (3 х 4 м) и мешок.

Очень ценная пленка. Подаренная рабочими в Реймсе, которые ремонтировали собор. Такой пленкой они завешивали леса, чтобы не брызгать на пол краской. И на моем куске есть несколько полосок белил.

После широкой авеню Бретей этот скверик кажется почти помещением. Над лавочкой, вверху в кроне дерева, ветвей нет. Виден кусочек неба; важно и то, что лавочка недосягаема для голубей: их тут множество, они воркуют в листве, и звучные шлепки их помета слышатся с разных сторон.

"Еще мгновение и я пойму..." Что пойму, почему так важно понять... но я уже засыпал в сгустившихся сумерках.

* * *

И почти так же быстро проснулся.

Мгновенен летний сон.

Я еще ленился упаковывать постель, жмурясь на яркое небо. Рано. Еще не послышался звон будильников из открытых по-летнему окон. Никто не вышел из подъездов домов. Ну, разве что та дама в халате, выведшая на прогулку собачку.

Безмятежность.

Замусоленные странички. "Агиос о Теос, агиос Исхирос..."

Гармония сердца.

Никаких мыслей и предчувствий.

Вероятно, я еще улыбался: неожиданно поднявшиеся из-за кустов полицейские остались стоять, тоже, по-видимому, захваченные врасплох картиною мирной жизни.

В молчании прошло несколько секунд: никак не начинался контакт разных социальных положений.

Это были "голубые из Нантера": спецбригада, занимающаяся "санитарией города", то есть облавами на клошаров и вообще спящих на улице.

Из боковой улицы протиснулся полицейский автобус с закрашенными окнами.

Ну, поедем? колеблясь, спросил полицейский, а другой добавил решительнее:

Подойдите сюда!

Во мне всколыхнулись забытые, казалось бы, чувства выросшего в советской стране: желанье бежать, мысль о бесполезности такого поступка, оцепенение пойманного. Чудесный момент! Как он всегда неожиданен! Душа уютно покоилась и вдруг застигнута, схвачена... оказалась маленькой, трусливой, уязвимой...

Разведите руки!

Мне проверили карманы. Кто-то занимался моим рюкзаком, в крепких руках мелькал мой вид на жительство (слава Богу, в полном порядке), в котором определялся мой статус: "беженец апатрид экс-советский".

Между прочим, то же значится и в документах моей дочери, хотя она родилась во Франции. Тут есть что-то мистическое и библейское.

Ничего не поделаешь: назвался бомжем полезай в автобус.

Полицейские одеты в спецформу: голубые комбинезоны, не стесняющие движений.

Автобус колесил по улицам XV района, переговариваясь по радио и время от времени останавливаясь. Три или четыре полицейских прыгали из автобуса молниеносно, словно парашютисты, и вскоре притаскивали еще одного; случалось, и запыхавшегося, пытавшегося спастись бегством. Не расставшегося, впрочем, с гирляндой мешочков из супермарше.

Был момент, когда и у меня стала возникать эта странная привычка: иметь запас подобных мешочков. Словно могло попасться на улице что-нибудь ценное, а положить будет некуда. Сухой хлеб, например. Пригодные оставленные после рынка фрукты, овощи.

Привычка развивалась до степени болезненной, ей пришлось противиться вполне сознательно. Тогда она стала ослабевать и исчезла.

Привычке делать что-либо отцы-пустынники советуют противопоставить привычку не делать.

Пока я философствовал, автобус еще пополнился: привели двоих рабочих-поляков; крепкого молодого парня: его нашли спящим под деревьями эспланады Инвалидов. Он дошел до Парижа в поисках работы. Ах, и Габриэль тоже здесь! Обычно он лежит на вентиляционной решетке метро, на углу бульвара Пастер и Вожирар.

Он что-то бормочет. Я с любопытством прислушиваюсь:

А если она моя, я могу ее взять? Разумеется! Это логично!

И совершенно неожиданно для всех Габриэль нагибается, хватает сумку одного из поляков и дергает к себе! Такой жест производит бурю восклицаний, криков, готовых вылиться во что-то:

Ты что, больной?! Получишь по роже!

Из группы полицейских возле водительской кабины доносится окрик:

Эй, там, потише!

Вот это да! Потянул к себе! Ну и парень!

А Габриэль сидит с видом покорившегося судьбе и бормочет:

Naturellement, je ne puis rien prouver! (Естественно, я ничего не могу доказать!)

Около 9-ти автобус полон. Нас больше тридцати.

Последним попался весельчак, оказавшийся Стивом. Ему все нипочем, и ему наплевать, он видел вещи и похуже, а съездить в Нантер одно удовольствие, он давно хотел подстричься.

И автобус берет курс на Нантер, говорят знатоки. Похоже, что так: мне удается ориентироваться, глядя через узкую незакрашенную полоску в верхней части окна.

Говорят, тут родилась св. Женевьева, покровительница Парижа. И отсюда, говорят, она любила ходить в Сен-Дени.

Автобус останавливается.

Огромные ворота открываются, и мы въезжаем.

А ворота закрываются позади нас.

Мы оказались в окружении чрезвычайно высоких стен.

Всех выгружают.

Проводят в приемный зал.

Ценные вещи и деньги нужно сдать на хранение, о чем делается запись в журнале. Проверка прочих вещей. И под душ.

Обязательный душ. Из обрывков разговоров я узнаю, что это мероприятие восходит к де Голлю. Гигиеническая мера: сбор клошаров и бездомных и обязательное мытье. Ну, и полицейская проверка неприкаянных элементов. Два автобуса в день. Человек 70-80.

Полицейские громко кричат. Не от злости, это привычка: чтобы быстро получить желаемое последовательное исполнение всех пунктов. Несмотря на утро, уже многие пьяны и не понимают. Просто инстинктивно сопротивляются всему, как попавшиеся в сеть звери.

Ценные предметы деньги есть?! ревет голос.

Нет, господин, говорю я, улыбаясь. И неожиданно свирепое лицо смягчается:

В таком случае, господин, пройдите в душ, говорит полицейский совершенно спокойно.

Они одеты в обычную форму.

В нашу странную толпу краснолицых, небритых, одетых крайне разнообразно вкрапливаются люди в комбинезонах оранжевого цвета. Спокойные, молчаливые, обслуживающие. Может быть, они нашли эту работу, однажды привезенные сюда, как сегодня мы? Или даже попавшиеся на чем-то серьезном?

Полотенце мыло, полотенце мыло, полотенце мыло вода.

Все-таки неплохо смыть пыль и пот. Среди одевающихся мелькают чистые довольные лица. Но есть пессимисты, они мыться не стали: так, побыли возле кабинки и пошли одеваться. Все с той же горечью постоянного упорства и сопротивления, во всем и всегда.

Ну вот, можно побриться и постричься: вот парикмахер. К нему образуется очередь.

И врач тоже пришел: можно поговорить и пожаловаться на что-нибудь и даже получить направление в больницу Салль-Петриер, в отделение для неимущих: La Pitiй.

Обедать!

В обширной столовой, по четыре за столиком. Почти не разговаривая друг с другом, стук вилок и ложек многих едящих одновременно.

Нас человек пятьдесят.

По куску жареного мяса и прочее, как обычно. Салат, сыр, десерт.

Ковыряя в зубах, закуривая, рыгая, мы выходим из столовой на двор с поразительно высокими стенами, с еще более высокими корпусами, нависшими над стеной. Выясняется, что это бывшая женская тюрьма.

Там и тут мы расселись: вдоль стен, полулежа, опираясь спиной, задремывая. Смеются и болтают старые знакомые: вместе прожиты годы на улицах, на станциях метро и в ночлежках.

Дружелюбное общение людей дар Божий, это известно. Всем достается толика любви.

Маргинальные люди. Маржино, как выражается французский язык: вынесенные на поля страницы жизни. На "линию Маржино".

Но и тут есть свой край: вот этот что-то бормочущий человек, осторожно снимающий ботинок с ноги заснувшего у стены. Говоря еле слышно себе самому, он уносит ботинок, бродит с ним по двору, льет в него воду из крана. Жизнь отнесла его в одиночество еще дальше, чем нас.

И другой явно страдающий неимоверно тот самый весельчак Стив, которому все было нипочем. Он бледен, глаза ввалились; он пристает к полицейским с одним и тем же вопросом: "когда?.." То и дело он ходит к воротам. Несколько часов в неволе для него пытка.

Правда, часы начинают растягиваться.

Ожидать освобождения трудное дело.

От знатоков вопроса я уже знаю, что утренний улов выпускают около пяти, когда автобус возвращается с нового рейда и с новой добычей.

Вечерним хуже: их оставляют ночевать в тюрьме. Впрочем, слышны мнения, что зимой это кстати, если переночевать в тепле негде.

Так интересно! Статистически нас немного сколько-то тысяч на несколько миллионов имеющих кров. И, однако, вес этих выброшенных ненужных людей велик. В самом деле, больше веса сотен тысяч благоустроенных.

Моральный вес? Вес жалости и презрения? Вес солидарности вида?

И уж будьте уверены, свою лепту в национальный продукт они вносят. Парадоксальным образом, сами того не зная, незримо стоят они за спиной работающих, чтобы те трудились лучше и дольше.

Четвертый час.

Произошли уже споры, ссоры, размолвки и примирения.

Не попробовать ли мне устроиться здесь на работу? Встречать дружелюбно отличная работа! Ну, и делать что-нибудь. Как вон тот человек в оранжевом комбинезоне, который моет из шланга кафельный пол приемной.

Его я посвящаю в свой план. Подумав, он говорит:

Когда вас привезут в следующий раз, скажите полицейским в приемной, что вы хотели бы тут работать.

Тепло июньского послеполудня.

Нагретый асфальт.

Этажи окон с решетками.

В камерах-сосудах жили люди.

Иногда дух, заключенный в тело, начинает вести себя странно, и тело заключают в помещение с прочными стенами.

Народ распределен по слоям и клеточкам.

Впрочем, ныне социология предпочитает вместо прямых линий неправильные кривые резиновых сосудов. Это нагляднее: границы групп расплылись. Но и у современного общества есть свой отстойник и сброс.

Если человек согласился и принял а как иначе? то он проживет и здесь. Дождется в конце концов все той же смерти, но неповторимо своей, такой же, как сама жизнь.

Столь многое люди делают так, словно жить на земле предстоит долго-долго, почти вечно.

Автобус приехал!

Приехал автобус со сменой!

Общий вздох и волнение.

Из приемной послышались крики и рычание, пьяные голоса и ненужные протесты новичков. А вот господина взяли всерьез он в наручниках, и его уводят отдельно куда-то.

5

Это волнение, невыразимое, сладкое: свобода!

Никак не достигну равнодушия философа и полагающегося на волю неба...

Скорее садитесь в автобус!

Глаза блестят. Оживленные восклицания многих: медленно отъезжает в сторону огромный щит ворот тюрьмы.

Автобус вскоре оказывается на "Периферике" и идет по внутреннему кольцу.

На подземном участке дороги, около Сент-Уэна, он останавливается: миссия полицейских закончена.

Мы высыпаемся из автобуса, словно картошка из лопнувшего мешка.

Все быстро идут вперед, к выходу из туннеля.

А тот утренний весельчак, а потом почти обезумевший от неволи Стив бежит, задыхаясь, вдоль стены к свету.

Последним осторожно спускается на землю хромой человек. Он не смотрит по сторонам. Полицейские кричат мне из автобуса:

Помогите ему!

И я помогаю ему утвердиться на асфальте. Из дверцы снова кричит полицейский просительно, почти умоляюще:

Мсье! Не оставляйте его! Он слепой!

И вот никого. Ни автобуса, ни сотоварищей по однодневному заключению. Только слепой и я.

И автомобили, несущиеся по туннелю с оглушительным ревом.

Слепого зовут, оказывается, Люсьен. Он нищий с вокзала Сен-Лазар.

Мы не сразу приспосабливаемся к его хромоте:

Нет, не так! Ты меня уронишь! почти вскрикивает он. Наконец, кажется, ясно, в чем его равновесие: левая нога стоит всей стопой на земле, а правая короткая и сгибающаяся касается земли носком. Он ею и шагает, и подтаскивает левую ногу.

Тебя раньше забирали в Нантер?

Забирали.

И оставляли одного?

Оставляли.

Как же ты устраивался?

А я стоял у стены и ждал. И кто-нибудь наконец останавливался и подвозил до метро.

Все-таки Франция, "старшая дочь Церкви"...

Впрочем, как говорится, "крайнее затруднение человека это возможность для Бога действовать".

Уф, мы прошли туннель. Стало тише и светлее. И дышать легче.

Все восклицания ободрения и одобрения я уже израсходовал: "Молодец! Да ты здорово ходишь! Столько людей тебе позавидовали бы! Еще усилие!"

Но мы порядком устали.

Делаем остановки.

По-видимому, наш случай небу не безразличен: двое молодых парней обогнали нас на перекрестке и остановились, переглянувшись. И вернулись.

Хотите поможем вам? (сoup de main: "удар руки", как забавно выражается французский).

Так вот, из своих рук они устроили сидение: нечто подобное рисуют на плакатах первой помощи раненому.

Осталось его посадить.

Ах, вы меня уроните! Ах, я так не могу!

Он сидит наконец и держится за крепкие шеи молодых попутчиков. Сзади я иду налегке, со своим рюкзаком и сумкой Люсьена.

Метро.

И для молодых это все-таки работа. Они вспотели и слегка запыхались.

Спасибо за доброе дело! (ВА, Bonne Action).

Они улыбнулись, услышав этот почти пароль скаутов, и исчезли в толпе. Начинающей редеть: возвращенье с работы заканчивается.

Протискиваемся через хитроумный проход с автоматической дверью.

А ты раньше видел?

Да видел, видел!

А потом перестал?

Потом перестал.

Люсьен не особенно расположен рассказывать о себе. Ах, еще пересадка. И эскалатора нет. Впрочем, у меня есть опыт путешествий в метро с дочкой Марией, а она вообще не ходит.

В вагоне Люсьену уступают место. Особым движением он складывается пополам, чтобы усесться.

Всякий маневр для него усилие, труд, навык. Ему не отказать в ловкости жестов, странных на первый взгляд.

Последний этап: подъем на поверхность.

Не спеши, не спеши, задыхается Люсьен. И я тоже, остановившись на половине лестницы.

И вдруг надпись во всю стену, почти неприличная в наготе призыва, однако пришедшаяся так кстати, по крайней мере, мне:

Jésus vous aime

("Иисус вас любит")

Я прочитываю ее вслух. Люсьен никак не отзывается.

Ну вот, мы перед вокзалом.

Где ты сидишь?

Люсьен описывает место: площадка, одна лестница вверх, другая вниз, перила, напротив гладкое стекло (витрина лавки).

Мы находим вход с площади.

Он удовлетворенно ощупывает ступень, перила. Именно здесь он сидит, и сидел еще утром. И ночевал здесь, и вчера сидел, и позавчера.

Он просит купить ему сигарет, дает денег и объясняет, как пройти к табачному ларьку.

Кажется, все.

Мы прощаемся. Отойдя, я оглядываюсь.

Люсьен уже отдышался. Поставил перед собой донышко пластмассовой бутылки из-под воды, положил туда франк. Он держит голову прямо, глаза его смотрят вперед.

Если бы он видел, то видел бы проем выхода на площадь перед вокзалом, фонарь и даже кусочек неба, совсем уже почерневший.

Париж

 

<< Начало публикации: "РМ" N 4252 ||| Продолжение публикации: (СЛЕДУЕТ) >>

© "Русская мысль",
N 4256, Париж, 04 февраля 1999 г.


   



ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....