ДУХОВНЫЕ ПУТИ

 

"Быть православным сегодня..."

Беседа с румынским философом и писателем Хориа-Романом Пaтaпьевичи

 


Перевод с французского
("Contacts", 1997, N 179).

Один уважаемый в интеллектуальных кругах монах упрекнул меня как-то в том, что в одном из интервью я избегал задавать прямые вопросы, касающиеся жизни христианина: посещения храма, исповеди, причастия и т.д. Считаете ли вы, что подобные вопросы могут и должны быть заданы или они в большей степени относятся к сфере личного духовного опыта, в которую не каждый готов пустить постороннего?

Мне представляется ложной сама постановка такого вопроса, поскольку она отражает некоторую идеологическую направленность. Ответ на этот вопрос предполагает следующее: вы христианин, если исполняете определенные обязанности a, b, c и т.д. Возникает своего рода "арифметика" не связанных между собой добродетелей, а то, ради чего следуешь ее "правилам", кажется по меньшей мере сомнительным. Соответственно, быть христианином значит посещать церковь, иметь духовника, исповедоваться, причащаться и т.д. Другими словами, нужно подчинить себя внешним, четко обозначенным правилам, что равносильно определению веры с точки зрения этой "арифметики добродетелей". Не так ли поступал фарисей? Он строго придерживался буквы закона, и, несмотря на все "но", можно сказать, что он действительно практиковал свою религию. Однако обрел ли он внутреннюю истину своей веры, почувствовал ли само присутствие Бога? С давних пор читая притчу о мытаре и фарисее и размышляя над ней, мы знаем, что это не так. Таким образом, если иметь в виду внутреннюю реальность, быть христианином значит что-то иное.

Подобный вопрос может показаться не совсем безобидным в контексте общего недоверия, с которым большая часть православного духовенства относится к интеллектуалам. (Это отношение, например, можно было заметить во время так называемых "духовных" передач государственного телевидения: люди в священнических облачениях давали выход своей фанатичной враждебности дешевый сюжет для психоанализа к современности, интеллигенции и либеральной экономике.) Что же касается меня а я из тех, кто исповедуется и ходит в церковь, я в полной мере оправдываю опасения этих "духовных господ". Считая себя истинным адептом современного общества, я не верю в счастливое экономическое будущее Румынии без либеральной экономики и, кроме того, отношу себя к неисправимым индивидуалистам. Иными словами, я настаиваю на том, чтобы все: государство, различные учреждения и мои ближние относились ко мне как к уникальной, вечной и неповторимой личности.

Что, по-вашему, означает "быть в Церкви" и что значит находиться "вне"? Думаете ли вы, что нормальные и правильные отношения с Богом могут быть и вне Церкви?

Если понимать под Церковью определенный институт и связанных с ним клириков, что формально обозначается аббревиатурой РПЦ (Румынская Православная Церковь), участвующий особым, порой гротескным образом в политической жизни страны, то должен признаться, что у меня с подобной Церковью мало общего. Я стараюсь держаться в стороне от любой политики, даже если она осуществляется именем Иисуса Христа Воскресшего.

Но если Церковь это сообщество верующих, объединенных вокруг совершения таинств и продолжающих традицию, которая говорит нам: все, к чему мы прикасаемся, воздух, которым мы дышим, и Божественное присутствие, которое мы ощущаем, берут свое начало с тех времен, когда Иисус Христос ходил по земле, то я, безусловно, принадлежу к такой Церкви. Но боюсь, что наше духовенство имеет в виду не эту Церковь. Иначе почему оно так обеспокоено тем фактом, что интеллигенты думают, действуют и принимают решения "вне Церкви"? Эта Церковь я имею в виду РПЦ, в стороне от которой в каком-то смысле я живу, кажется мне вполне профанной организацией, лишь в силу фольклорных причин обслуживаемой и представляемой чиновниками, одетыми в особые одежды.

Проблему отношений между интеллигенцией и РПЦ можно понять только в свете того напряжения, которое существует между институциональной Церковью и ее подлинно духовным горизонтом. Я говорю о моей вере и о Боге с друзьями-мирянами. Но подобный разговор почти невозможен со многими представителями духовенства, поскольку они не считая того жаргона, который они употребляют, кстати, не всегда его понимая, никогда не говорят о вере и о Боге Живом. Приведу пример: священник, читавший псалмы у гроба моего отца, по большей части обсуждал со мной новшества электронной техники и кулинарные премудрости. Конечно, я говорю о Боге и вере со своим духовником, но среди священников, которых я знаю, он представляет редкое исключение: он действительно посвящает свою жизнь Богу, его волнует спасение моей души, и он искренне привязан ко мне. Кроме того, он обладает особенной добродетелью, увы, столь презираемой в наших церковных кругах, чувством такта, которое, кроме того, сочетается с живым умом, юмором и уважением к собеседнику.

Таким образом, если бы институт, о котором я говорю, имел бы подлинные отношения с Богом (отношения, которые можно определить словами Паскаля: "ты не искал бы Меня, если бы уже обрел"), то связь с ним была бы для каждого нормального человека не просто важной, но определяющей. На самом деле, если говорить о реальной Церкви РПЦ, то, так как она не включает в число своих забот присутствие или отсутствие Бога в мире, связь с ней не представляется уж столь значимой, это скорее зависит от личного отношения.

Монастырь Молдовица. XVI век

Что вас обнадеживает, когда речь идет о нынешнем состоянии Румынской Православной Церкви?

Меня приятно удивили встречи с молодыми священниками, многим из которых нет и 45 лет. Среди них оказались люди достойные, ревностные, духовно открытые, лишенные церковного самодовольства и уже достигшие некоторой степени познания человеческой души. Знакомство с ними изменило мое отрицательное отношение к людям в рясах, которые всегда для меня были толстокожими и бесчувственными. Может быть, сегодня мы присутствуем при возникновении новой, чрезвычайно важной культуры сердца.

Считаете ли вы, что встреча интеллигента с Богом (и его "вхождение" в Церковь) сама по себе достаточна сложна? Не затрудняет ли знание обращение к Богу?

Не встреча сама по себе сложна потребности другие. Вопреки мнению некоторых представителей румынской интеллигенции, прозвучавшему в недавних телепередачах, я думаю, что интеллигенты не могут переживать свою веру так же, как благочестивая крестьянка. Даже те, кто так утверждает, сами в это не верят. У крестьян свой культурный горизонт и свои потребности, у интеллигентов свои. Например, эстетический вкус у интеллигента гораздо более острый, чем у среднего человека.

Каким должно быть, по вашему мнению, свидетельство о православной вере?

Православие должно проявлять себя и свидетельствовать через деятельное присутствие каждого из нас в мире. Если это живое, энергичное присутствие будет способно явить доброту и самоотречение и уменьшить нервозность в обществе, я бы сказал, что часть свидетельства уже осуществилась. Лично мне кажется, что сегодня не столь важно пускаться в догматические споры; в частности, в разговоры о "филиокве", по-моему, не соответствуют духу любви и великодушию, присущему православию. В идеале православие это особый образ жизни, способ восприятия мира и существования в нем, отношение к бытию. Здесь есть некоторая разница с католицизмом, где юридический фактор остается важным; православие же, осмелюсь сказать, есть скорее живой опыт пребывания в Духе (я бы хотел особо подчеркнуть, что речь идет о некоторых акцентах, а не об отчетливом противопоставлении).

Я, крещеный православный, не представлял себе, что такое православие (хотя хорошо знал, что значит верить в Иисуса Христа и Его Воскресение) до того дня, пока не поднялся на гору в монастырь Сихастрия. Именно там я ощутил живое, явное и одновременно неуловимое присутствие отца Паисия Величковского, открывшего мне глубинное дыхание православия; и ощутил не благодаря словам и рассуждениям, но, осмелюсь сказать, всеми органами чувств, что позволило мне понять слова о "воскрешении в жизнь вечную". Поэтому я считаю важным свидетельствование о вере, но в то же время весьма сдержанно отношусь к витийству клириков и к церковным лозунгам.

Встречаясь с румынскими студентами в Бухаресте в мае 1995 г., известный греческий христианский мыслитель Христос Яннарас утверждал, что сравнивать Фому Аквинского с Григорием Паламой все равно, что сравнивать дошкольника с выпускником университета. Конечно, Яннарас намеренно придал своим высказываниям провокативную форму. Как вы относитесь к подобным утверждениям?

Яннарас говорит об этом с точки зрения философии и культуры, воздерживаясь, однако, от суждений с точки зрения собственно духовной. Я попытаюсь сделать то же самое, применяя философский подход. Утверждение Яннараса кажется мне просто неумным; оно может быть поставлено в один ряд с другими: о том, что Сартр был великим богословом отрицания, или же о том, что средневековая латинская Церковь была тоталитарной, а поэтому католицизм является первым проявлением тоталитаризма в западной истории (озлобленное поношение католицизма давнишняя и весьма дурная привычка воинствующего православия).

Что касается соотношения Паламы и Фомы Аквинского в изложении Яннараса, то я вижу здесь следы некритической концепции "эволюционизма", довольно распространенной среди православных. Палама "хороший", потому что он "ввел" понятие о нетварных энергиях, а "бедный" Фома показал себя неспособным увидеть столь простые вещи; нетварные энергии здесь своего рода секретное оружие воинствующего православия против католиков. Однако, освобожденный от всякой идеологии и рассмотренный с исторической точки зрения, вопрос о теоретических нововведениях обоих святых может быть разрешен, как мне кажется, более спокойно.

Учение о "нетварных энергиях", как известно, было разработано Григорием Паламой в XIV веке в полемике с Варлаамом об исихастской молитве (не будем забывать, что все великие истины христианской веры были раскрыты по необходимости во время богословских споров). То, что появлялось в огне этой резкой полемики, стало предметом пристального внимания "теологального реализма" восточной духовной традиции. Бог Живой как абсолютная трансцендентность, недоступный, непреложный, и при этом обожение (теозис) твари. Ибо "обожение" это вовсе не "дерзкая метафора" (как в свое время его определило одно богословское направление). Парадокс был заложен уже в самом представлении о "нетварных энергиях" (или благодати). То, что важно здесь в первую очередь, это образ (или, если угодно, "концепция") Бога: недостижимый и непознаваемый в своей сущности, Он реально сообщает Себя в своих нетварных энергиях (различимых, но не разделяемых с Божественной сущностью).

Если Григорий Палама, верный духу Востока, поместил эту проблематику (так же, как и лежащую в ее основе тайну) "a parte Dei" "на сторону Бога", то Фома Аквинский, находясь в центре бурно изменяющегося латинского мира, примерно за век до Паламы так же смело рассмотрел этот неустранимый парадокс трансцендентности ни к чему не сводимой и тем не менее открытой причастности. Синтез, который он предложил, вполне соответствовал новому, развивавшемуся тогда философскому языку (предназначенному и для того, чтобы на протяжении веков обогащать постоянно изменяющуюся forma mentis человека). Разрешая вопрос об отношениях человека и Бога, латинский учитель встает на сторону человека a parte hominis: он исследует человеческий дух (mens, intellectus, "тончайшее проявление или самое сокровенное души") как способный быть вместилищем божественной благодати. (Вспомним здесь созданную латинским Западом прекрасную лапидарную формулу: Бог познается "totum sed non totaliter" тотально, "всецело", но не тоталитарно, "не целиком").

Подводя краткий итог тому, что я сказал об этих двух святых, повторю, что Григорий Палама и Фома Аквинский занимались схожими проблемами (точнее, проблематичными аспектами одной и той же тайны) и их выводы не могут и не должны быть полемически противопоставлены.

Чего вы ждете от современного богословия с точки зрения верующего интеллигента?

Я хотел бы, чтобы современные богословы очень серьезно и не переливая из пустого в порожнее, как это часто бывает, приняли вызов современности, то есть исследовали реальность атеистического общества, к которому принадлежат христиане разных конфессий. Хорошо было бы услышать мнение умного и компетентного богослова о киберпространстве, о ментальном пространстве и возможных мирах, а также размышления о повседневном восприятии Иисуса Христа. Хотелось бы, чтобы со мной говорили на современном языке о духовном опыте чтобы можно было понять смысл современности, понять, почему изменение мира приводит к его секуляризации, услышать о том, что нас ждет в будущем... Как правило, очень трудно и почти невозможно обсуждать все эти вопросы с нашими богословами.

Тем не менее, некоторые католические и протестантские богословы занимаются этими проблемами. Недавно я познакомился с циклом статей, которыми обменялись известный физик Франк Типлер и протестантский богослов Вольфгарт Панненберг, некогда занимавшийся наукой и способный оценить ее современное состояние. Мне могут возразить, что это не является основной задачей богословия. Но, чтобы быть действительно творческим, богословие должно включать в сферу своего внимания настоящее, а не быть обращенным только в прошлое. Иначе создается впечатление, что христианство ослеплено своим абсолютным триумфом лишь в один момент своей истории, в пресловутые Средние века и до сих пор испытывает по нему ностальгию, ожидая возвращения к "себе самому".

Апостол Петр.
Фрагмент алтарной росписи.
Воронец (Румыния).

Какую роль в вашей жизни играет духовный отец?

Я не знаю, какой была роль духовников в истории. Думаю, что жизнь настоящего духовника напоминает жизнь истинного монарха во время смуты: он скрывается. Мой духовный отец способен серьезно изменить мою жизнь. Но наше общение с ним является тайной, о которой знаем лишь мы оба и Тот, во имя Кого мы встречаемся. По-моему, истинный духовник должен заниматься фундаментальными проблемами. Прежде всего, очень важно, чтобы духовник понимал, куда он ведет свое духовное чадо. Кроме того, он должен обладать тонким умом, быть просвещенным, сердечным и живым. И, наконец, важно, чтобы он видел в своем ученике уникальную, неповторимую личность. Но самое драгоценное в том, чтобы встретить такого духовника. Многим людям в течение всей жизни не удается встретить истинного духовного отца. И в этом виноват не Бог, а Церковь.

В какой степени вас волнуют канонические и догматические тонкости? Должен ли интеллигент, интересующийся богословскими проблемами, заниматься их разъяснением или более глубоким их пониманием?

Я не могу сказать, что особенно интересуюсь такого рода проблемами. По-моему, лишь те, кто имеет опыт обожения, иными словами, почти никто, имеют право высказываться на эти темы. Впрочем, я думаю, что тот, кому было дано единожды пережить опыт божественного присутствия, более не задается подобным вопросом. Вспомните, что случилось с Фомой Aквинским: в декабре 1273 года, после видения, посетившего его во время литургии, он внезапно прекратил работу над третьей частью "Суммы теологии", сказав своему секретарю: "Все, что я написал до сих пор, ничто по сравнению с тем, что мне открылось и что я видел". Спустя три месяца св. Фома Aквинский умер, так и не продолжив брошенный труд.

С другой стороны, я абсолютно уверен, что интеллигенты должны размышлять над догматическими вопросами, поскольку догматы это тоже Божия весть, но размышлять в контексте культуры и ее будущей судьбы. Там, где существует культура, должно присутствовать богословское размышление; в противном случае все мертво или умрет вскоре... Достаточно вспомнить, что догматические утверждения имеют место внутри культурного или исторического поля иначе говоря, метафорического. Догматы суть история, тогда как Божественная реальность таковой не является.

Каким образом современный человек может достичь духовной высоты "Добротолюбия", не рискуя ограничиться чтением этих текстов как простых памятников культуры?

Только с молитвой. Пытаясь воплотить прочитанное. Все акты духа проявляются в преобразовании тела. Читать "Добротолюбие" как памятник культуры неплодотворно. Также бесплодно читать эти тексты с целью интериоризации благочестивых порывов. Цель "Добротолюбия" изменение тела; иначе говоря, незаметное и в то же время реальное проявление духа. Высвобождение бурного и неиссякаемого источника жизнеутверждающей молитвы.

Если бы на какое-то время вам пришлось остаться в полном одиночестве и если бы вам разрешили иметь при себе только три книги, три картины и записи трех музыкальных произведений что бы вы выбрали?

Если бы это было навсегда, то, по определению, в этот момент для меня не существовало бы ни людей, ни культуры. Между мной и Богом, строго говоря, не было бы тогда никого. Это было бы более радикальным опытом, чем опыт монашества. Исчезновение культуры иными словами, исчезновение ближнего не может произойти благодаря простой изоляции, но лишь как следствие отчуждения радикального ухода. Человек не может приблизиться к Богу, по собственной воле устраняя других людей, естественно и неизбежно находящихся между Ним и его собственной душой. Но если вы оказались на необитаемом острове и нет никакой надежды на возвращение, или, попросту говоря, вы оказались последним жителем планеты, тогда этот исключительный опыт действительно будет осуществлен. Я не пожелал бы этого никому. В этом случае мне уже не пригодится никакая книга и даже Библия окажется бесполезной. Я перестану быть человеком, ибо моя человечность не что иное, как ответ на присутствие ближнего присутствие, предполагающее соприсутствие Бога. Тогда я буду уже не кем-то, а чем-то другим.

Как вы считаете, насколько сегодня необходимо духовное движение, сплоченное и хорошо организованное, призванное пробудить дремлющие умы и реализовать скрытые человеческие возможности? Что нужно сделать, чтобы подобное движение было эффективным в качестве социального выражения духовности?

Мне не кажется, что подобное движение необходимо. По-моему, вполне достаточно того, что непосредственно связано с жизнью и выражается, благодаря ее неумолимому бегу. Но я хотел бы подчеркнуть другое.

Если человек с ожесточением восстает против божественной естественности жизни, во что бы то ни стало стремясь воплотить свои иллюзии, дать выход своим фантазмам, скрыть свое бессилие и в то же время удовлетворить свою жажду ненависти и разрушения, все это имеет, в конце концов, одну цель: показать свою силу тем, кто не хочет признавать его превосходство. Вот что мне кажется опасным, и я бы не хотел этому способствовать. Любое "движение обновления", которое пренебрегает естественными границами человеческого существования, иначе говоря, непосредственным измерением жизни, рискует вернуться к давно оставленным позади насилию и фундаментализму. По принуждению нельзя сделать ничего действительно хорошего.

Типичные и в то же время нелепые формы политической активности нашего общества были основаны на православии, понятом как идеология, и выразились в движении легионеров; это привело к этническому и религиозному оправданию политического убийства. Прежде всего, наверное, нужно молиться и добиваться того, чтобы священники опять стали достойны своего основного призвания; чтобы сообщество мирян наконец получило осмысленные очертания и было пронизано живым, братским чувством. И тогда, видимо, останется только изжить проблемы, с которыми мы столкнемся в этом подлинном, живом и существующем благодаря нашим ближним сообществе. Вот что, по моему мнению, может быть названо проявлением "религиозности". Я понимаю, что это очень сложно осуществить. Куда легче создать некое "мессианское движение".

Вопросы: КОСТИОН НИКОЛЕСКО

© "Русская мысль",
N 4261, Париж, 11 марта 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....