ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

«...Прозу в жизни и в стихах»

Затерянные стихотворения Владимира Набокова

Есть редкостная разновидность литераторов, которые в равной степени считают себя и прозаиками и поэтами. К таковым относится и Владимир Набоков.

Главной, может быть, единственной темой поэзии Набокова была Россия потерянный и невозвратимый рай, все, что сохранилось лишь в памяти:

Отвяжись, я тебя умоляю!

Вечер страшен, гул жизни затих.

Я беспомощен. Я умираю

От слепых наплываний твоих.

Издалека оно виднее:

Глаза прикрою и мгновенно

весь легкий, звонкий весь стою

опять в гостиной незабвенной

в усадьбе, у себя в раю.

Увы, лучшие воспоминания стареют с каждым днем. В Берлине, где Набоков поселился после трагической гибели отца, он зарабатывал всевозможными способами главным образом литературным трудом, печатаясь в различных русских изданиях, чаще всего в газете «Руль» (ее редактировал друг его отца И.В.Гессен).

А учителем в поэзии был, как сам Набоков признавался, Саша Черный: «Он не только устроил мне издание книжки моих юношеских стихов, но стихи эти разместил, придумал сборнику название и правил корректуру. Вместе с тем, я не скрываю от себя, что он, конечно, не так высоко их ценил, как мне тогда представлялось (вкус у Александра Михайловича был отличный), но он делал доброе дело и делал его основательно». Это прощальное слово напечатано после кончины Саши Черного. Наставничество последнего отмечено особо: «Есть два рода помощи: есть похвала, подписанная громким именем, и есть помощь в прямом смысле: советы старшего, его пометки на рукописи новичка волнистая черта недоумения, осторожно исправленная безграмотность, его прекрасное сдержанное поощрение и уже ничем не сдерживаемое содействие. Вот этот второй важнейший род помощи я и получил от Александра Михайловича... Я приносил ему стихи, о которых вспоминаю сейчас без всякого стыда, но и без всякого удовольствия».

К этим проникновенным словам можно добавить то, о чем Набоков счел умолчать, либо, точнее, не желал афишировать. Вероятно, по предложению Саши Черного (который считал своим долгом писать книжки для русских детей за рубежом) Сирин издал несколько книжек для маленьких читателей. Это «Веселые музыканты. Еж и заяц», «Мена. Ловкий портной», «Петя-путешественник». Выпущены они берлинским издательством «Волга» в 1922 году. Помимо названий, нам ничего не известно об этих книжках (проза это или стихи?). Сведения почерпнуты из «Указателя изданных за рубежом России книг для детей и юношества», вышедшего в Праге в 1926 г. (сост. Евгений Елачич). Имеется приписка от составителя о такого рода книжках: «Это, собственно говоря, все чрезвычайно слабая «литература»». Скорее всего, именно так. Сирин тогда особенно нуждался в деньгах и, понятно, не прочь был подзаработать. Тот факт, что указанные издания оказались вне поля зрения исследователей Набокова, неудивителен: русские детские книжки, выходившие в Германии, практически не сохранились. Как бы там ни было, но тема «Сирин как детский писатель» ждет еще изучения.

Бунин считался как бы антиподом Набокова. Но вот что пишет Набоков о бунинской поэзии: «Стихи Бунина лучшее, что было создано русской музой за несколько десятилетий. <...> Основное бунинское настроение соответствует этому основному ритму, есть, быть может, самая сущность поэтического чувства творчества вообще, самое чистое, самое божественное чувство, которое может человек испытать, глядя на роспись мира, слушая его звуки, вдыхая его запахи, проникаясь его зноем, сыростью, холодом. Это и есть до муки острое, до обморока томное желание выразить в словах то неизъяснимое, таинственное, гармоническое, что входит в широкое понятие красоты, прекрасного. <...> Величие Бунина как поэта и заключается в том, что он эти звуки находит и стих его не только дышит этой особой поэтической жаждой все вместить, все выразить, все сберечь, но и жажду эту утоляет».

Хочется цитировать Набокова далее и далее ведь это не только прекрасно написано. Здесь высказаны его заветные мысли о поэзии. То, что он, быть может, хотел бы прочесть о собственной музе. К сожалению, современная ему критика оказалась на это неспособной... Поэтому дадим слово самому автору (лучше все равно не скажешь), который в предисловии к сборнику «Poems and Problems» кратко и трезво анализирует свой путь в поэзии: «То, что можно несколько выспренне назвать европейским периодом моего стихотворчества, как бы распадается на несколько отдельных фаз: первоначальная, банальные любовные стихи...; период, отражающий полное отвержение так называемой октябрьской революции; и период продолжающийся далеко за двадцатый год, некоего частного ретроспективно-ностальгического кураторства, а также стремления развить византийскую образность (некоторые читатели ошибочно усматривали в этом интерес к религии интерес, который для меня ограничивался литературной стилизацией); а затем, в течение десятка лет, я видел свою задачу в том, чтобы каждое стихотворение имело сюжет и изложение (это было как бы реакцией против унылой, худосочной «парижской школы» эмигрантской поэзии); и, наконец, в конце тридцатых годов и в течение последующих десятилетий, внезапное освобождение от этих добровольно принятых на себя оков, выразившееся в уменьшении продукции и в запоздалом открытии твердого стиля».

Мне кажется, здесь будут нелишними два стихотворения, извлеченные из пучин периодики и не вошедшие в сборник «Стихи», изданный Верой Набоковой («Ардис», 1979), и «Стихотворения и поэмы» (М., « Современник», 1991), включающие фактически все, известное на сегодня.

АНАТОЛИЙ ИВАНОВ

Москва

 

Владимир Набоков

Давно ль по набережной снежной,

в пыли морозно-голубой,

шутя и нежно, и небрежно,

мы звонко реяли с тобой?

Конь вороной под сеткой синей,

метели плеск, метели зов,

глаза, горящие сквозь иней,

и влажность облачных мехов,

и огонек бледно-лиловый,

скользящий по мосту, шурша,

и смех любви, и цок подковы,

и наша вольная душа,

все это в памяти хрустальной,

как лунный луч заключено...

«Давно ль?» и вторит мне печально

лишь эхо дальнее: «Давно...»

<1921>

(«Современные записки»,1921, N7)

АГАСФЕР

Пролог (голос в темноте)

Все, все века, прозрачные, лепные

Тобой, любовь, смотри озарены,

как разноцветные амфоры... Сны

меня томят апокрифы земные...

Века, века... Я в каждом узнаю

одну черту моей любви. Я буду

и вечно был: душа моя в Иуду

врывается, и ибо продаю

за грешницу... Века плывут. Повсюду

я странствую: как Черный Паладин

с Востока еду в золотистом дыме...

Века плывут, и я меняюсь с ними.

Флоренции я страстный властелин,

и весь я пламя, роскошь и отвага!..

Но вот мой путь ломается, как шпага:

я еретик презренный... Я Марат,

я, Байрон, средь невидимых дриад

в журчащей роще : что лепечет влага?

Не знаю, прохожу... Ловлю тебя,

тебе, Мария, сон мой безглагольный,

из века в век!.. По-разному любя,

мы каждому из тех веков невольно

цвет придаем, цвет, облик и язык

ему присущие... Тоскуем оба:

во мне ты ищешь звездного огня,

два спутника: один Насмешка, Злоба

другой; и есть еще один Старик,

любви моей бессмертный соглядатай...

А вкруг тебя скользят четой крылатой

два голубиных призрака всегда...

Летит твоя падучая звезда

из века в век, и нет тебе отрады:

ты Грешница в евангельском луче;

ты бледная Принцесса у ограды;

ты Флорентийка в пламенной парче,

вся ревностью кипящая Киприда!

Ты пленница священного Мадрида,

В тугих цепях с ожогом на плече...

Ты девушка, вошедшая к Марату...

Как помню я последнюю утрату,

как помню я!.. Гречанкою слепой

являешься и лунною стопой

летаешь ты по рощице журчащей.

Иду я раб, тоску свою влачащий...

Века, века... Я в каждом узнаю

одну черту моей любви; для каждой

черты свой век; и все они мою

тоску таят... Я дух пустынной жажды,

я Агасфер. То в звездах, то в пыли

я странствую. Вся летопись земли

сон обо мне. Я был и вечно буду.

Пускай же хлынут звуки отовсюду!

Встаю, тоскую, крепну... В вышине

моя любовь сейчас наполнит своды!...

О, музыка моих скитаний, воды

и возгласы веков, ко мне... ко мне.

<1923>

(«Руль», N911, 1923, 2 дек.)

© "Русская мысль",
N 4262, Париж, 18 марта 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....