ВОЙНА НА БАЛКАНАХ

 

Если бы был жив Столыпин

В наэлектризованной атмосфере антиамериканского и антинатовского угара премьер Е.Примаков и министр иностранных дел И.Иванов еле-еле успевают "канализировать" оппозиционную риторику и энергетику в менее авантюрное русло. Пока это им, кажется, удается. Политика невтягивания России в косовский конфликт вроде бы остается официальной линией Кремля. Но по мере эскалации военных действий в Югославии это делать все труднее. И не только по причине растущего недовольства со стороны левой и правой оппозиции. И президент, и премьер, и МИД, и генералитет стоят перед необходимостью как-то отвечать по обязательствам уже анонсированных ими "адекватных мер". Что это будут за "адекватные меры" реагирования в условиях слабопрограммируемой российской политики, сказать трудно. Возможно, мы стоим на старте ползучей эскалации большого конфликта, по поводу которого участники потом и не смогут вспомнить, когда, где и из-за чего все, собственно, началось.

В отечественных СМИ возникла напряженная дискуссия: Россия накануне июля 1914 года или как? Аналогия с июлем 1914-го имеет для России силу негативного примера: все знают, какой катастрофой закончилось для страны балканское предприятие. Но не все знают, что у России был самый что ни на есть обнадеживающий прецедент. О нем и речь.

Дело в том, что по всем складывающимся обстоятельствам мировая война должна была скорее всего начаться весной 1909 года. За полгода до этого, 7 октября 1908 г., Австро-Венгрия объявила об аннексии Боснии и Герцеговины. Всем было ясно, что это сделано с одной целью нанести окончательный удар по Сербии. Вспоминает дочь премьера Столыпина: "Россия отказывалась признать эту аннексию и требовала созыва международной конференции, Германия всецело поддерживала своего союзника Австрию... Все отдавали отчет, до чего серьезен этот кризис при существовании австро-германского союза и какие последствия он может повлечь за собой. Все считали Европу накануне войны".

Просербские страсти кипели в России не слабее, чем сегодня. Историки в этой связи приводят как иллюстрацию красноречивые факты. Суворинское "Новое время" готово было рассматривать уступку российского МИДа как "дипломатическую Цусиму". Лидер октябристов Александр Гучков 23 февраля 1909 г. произносил с думской трибуны до боли узнаваемые зажигательные речи: "Нельзя все время на вопросы внешней политики смотреть под углом зрения нашего военного бессилия". Поставленный в сложное положение министр иностранных дел А.Извольский на заседании совета министров предлагал оказать активную поддержку Сербии. Для министра иностранных дел не было секретом, что к этой же позиции склонялся и царь. Все шло к тому, что в своих просербских симпатиях Россия могла от слов перейти к делу. Тем, кто не дал себя загипнотизировать победно-патриотической риторикой, было ясно: это война. Как писал в те дни "Вестник Европы", "вырвать эти области (Боснию и Герцеговину) можно было бы теперь, как и раньше, не иначе, как путем победоносной войны". Но именно к войне Россия и не была готова.

Честь спасения страны от военной катастрофы весной 1909 г. принадлежала П.А.Столыпину. Премьер, несмотря на дружеские отношения с Извольским, добивается отставки последнего и склоняет царя к трезвой и обдуманной реакции на боснийский кризис. С этой целью Столыпин созвал совет обороны и провел там решение, идущее вразрез с ура-патриотическими настроениями в стране: "Вследствие крайнего расстройства материальной части армии и неблагоприятного внутреннего состояния необходимо ныне избегать принятия таких агрессивных мер, которые могут взывать политические осложнения". Именно Столыпин слишком понимал всю уязвимость нереформированной России для любой рискованной, а тем более авантюрной внешнеполитической акции. Беречь Россию, как рачительный хозяин, от несвоевременных и непосильных военных действий было непоколебимым кредо премьера, мечтавшего и жаждавшего для страны только одного 20 лет мира и спокойствия. Конкретно в связи с боснийским кризисом 1909 г. Петр Аркадьевич выразился почти программно: "Пока я у власти, я сделаю все, что в моих силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление".

Несмотря на тогдашний "патриотический" ажиотаж в обществе, несмотря на склонность российского императора поиграть атрофированными мускулами в связи с событиями на Балканах осенью 1908 весной 1909 гг., премьер повел политику на невтягивание России в большую авантюру. 25 марта 1909 г., когда Германия предъявила ультиматум России с требованием признать де-юре аннексию Австрией Боснии и Герцеговины (с 1878 г. оккупированных той же Австрией де-факто), Николай II согласился на это требование. Историки считают, что этим маневром реформатор-премьер не только вывел Россию из-под смертельного удара, но и позволил Европе избежать начала мировой войны, перед которой австрийский и германский генералитеты не собирались останавливаться. Известный специалист по этому периоду российской истории Николай Рутыч, в частности, пишет:

«Боснийский кризис 1909 г. был своего рода прологом, "репетицией" того, что произошло в 1914 году... В 1909 году Столыпин сумел предотвратить начало войны благодаря своей воле и настойчивости и в Совете обороны, и в Совете министров... И нет сомнения, что, будь он жив в июле 1914 года, он бы с такой же настойчивостью боролся за мир, как и во время Боснийского кризиса».

Сумеет ли Россия найти в теперешнем косовском кризисе такую же взвешенную и прагматическую позицию? Во всяком случае, любой вариант будет свидетельствовать о той или иной степени зрелости внешнеполитического курса страны.

Объективные и благоприятствующие предпосылки для "столыпинского" решения этого кризиса есть. НАТО не аннексирует югославских территорий, не перекраивает границы в Европе. Предметом российско-натовской коллизии и дипломатии может быть проблема "эффективности" применения силы и конкретный сценарий операции "Решительная сила" именно в югославской ситуации. Если Россия избыточно политизирует, идеологизирует или даже демонизирует роль НАТО в складывающемся миропорядке, то это будет означать, что российское видение ситуации споткнулось о собственную субъективность будь то попранное самолюбие бывшей сверхдержавы, неизбежная безответственность дезориентированной и уставшей власти или что еще...

Авторитетное присутствие России в текущем и любом другом кризисе, чреватом мировыми последствиями, это прежде всего здоровая экономика, высокий ВНП и уважаемая демократия в самой России. Столыпин мечтал о сроке в 20 лет для достижения этих кондиций. Сегодня мир другой: модернизация и переходные процессы занимают при правильном сценарии гораздо меньше времени. Восточная Европа: Польша, Чехия, Словения, Венгрия самое необходимое проделали за 3-5 лет.

Россия же вот уже десять лет не дает себе покоя и с привычным энтузиазмом ищет то внутренних, то внешних врагов. И пока это нам, к сожалению, с успехом удается.

АЛЕКСАНДР ЩЕЛКИН

Санкт-Петербург

© "Русская мысль", N 4264, Париж, 08 апреля 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....