КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

«Отдайте почесть лучшему поэту...»

2 апреля в Государственной Третьяковской галерее
открылась выставка произведений соискателей Государственных премий Российской Федерации
в области литературы и искусства.
В числе выдвинутых на премию книг новый
полный перевод "Божественной Комедии" Данте Алигьери,
выполненный профессором филологического факультета МГУ А.А.Илюшиным.

Onorate l'altissimo poeta...
Dante, "Inferno", IV, 80

Появление нового перевода "Божественной Комедии" Данте Алигьери высоко оценили на родине Данте (переводчик А.Илюшин был награжден именной золотой медалью города Флоренции), но в России публикация этой книги (1995) получила неизмеримо меньший резонанс. Казалось бы, сам факт воссоздания по-русски одного из величайших образцов мировой поэзии должен был стать заметным культурным событием. Однако сегодня значимость филологического и поэтического творчества далеко не так очевидна, как полвека назад, когда перевод "Комедии", сделанный предшественником Илюшина М.Л.Лозинским, был удостоен Сталинской премии (1946).
Итальянская система стихосложения силлабическая: "Божественная Комедия" Данте, "Неистовый Роланд" Ариосто, "Освобожденный Иерусалим" Тассо написаны 11-сложными стихами (endecasillabi) с произвольным расположением ударений в строке, но в русских версиях этих поэм, как правило, используются силлабо-тонические размеры или (с недавнего времени) верлибр, как в "Неистовом Роланде" в переложении М.Л.Гаспарова. Илюшин первый русский поэт, который сумел полностью перевести "Комедию" Данте (более 14 тысяч строк) силлабическими стихами. При этом перед нами тот редкий счастливый случай, когда переводчик объединяет в своем лице талантливого стихотворца и профессионального филолога, способного ответственно подойти к решению теоретических и практических проблем художественного перевода.
Многим совершенство старого перевода представляется почти бесспорным. Между тем, творение Лозинского пришлось по вкусу далеко не всем: так, по свидетельству вдовы Мандельштама, автор "Разговора о Данте" "сердился, что Лозинский взялся за перевод (очень не понравился)". А другой акмеист, Г.Иванов, писал о переводе Лозинского В.Ф.Маркову: "Не считаю, что это его переводческий шедевр".
Добротным литературным языком отличались и ранние переводы Дантовой поэмы, выполненные Д.Мином (1855-1879) и Н.Головановым (1899-1902). Новый шаг, сделанный Лозинским, заключался в попытке передать своеобразие поэтики и стилистики Данте. Языковая стихия "Божественной Комедии" ужасала теоретиков классицизма, слышавших в этом произведении стилевую разноголосицу и недаром, ведь "Данте не остановился в своей поэме перед смешением всех стилей", "он свободно меняет их и мешает, нарушая все правила" (так считал И.Н.Голенищев-Кутузов, один из крупнейших отечественных дантологов). Напротив, писателей-романтиков эта черта "Комедии" приводила в восхищение. "Язык Данте... всеобъемлющ... и... несравненно разнообразен", писал в 1830 г. П.Катенин. Именно он сумел подобрать ключ к проблеме "русского Данта": в своем переводе трех первых песней "Ада" он беспрепятственно соединял "крайние архаизмы с просторечием" (Ю.Н.Тынянов). Катенинскую интерпретацию Данте принял Пушкин, а в XX веке "к стилистической системе Катенина", по словам Е.Г.Эткинда, "вернулся Лозинский".
Эту магистральную линию логически завершил Илюшин, стремившийся (как говорит он сам) "к тому, чтобы стилистический диапазон русского перевода «Комедии» был предельно расширен". Поэтому переводчик ввел в текст неэстетизированную "первозданную архаику", "неожиданные неологизмы", просторечие, итальянизмы и т.д. совсем как Данте, в чьей поэме иноязычные вставки, диалектизмы и "язык площадной брани естественно уживаются... с языком схоластической премудрости". Результат налицо. Любой читатель ощущает, что по сравнению с переводом Илюшина перевод Лозинского слишком ровный, слишком "приглаженный", слишком "литературный" (а это вовсе не то же, что "художественный").
Между прочим, феномен "вымышленного" переводческого языка, не совпадающего по своему составу с современным ему литературным, был известен и до Илюшина. Я имею в виду вершинное достижение русской переводной поэзии "Илиаду" Гнедича. Гнедич переводил произведение, написанное на уникальном "гомеровском" наречии, лингвостилистических аналогов которому в нашем языке не было. При этом лучший из лучших отечественных переводчиков смело привносил в свой текст архаизмы, диалектизмы и неологизмы и в результате получился перевод, заслуживший комплимент Пушкина: "Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи; // Старца великого тень чую смущенной душой". Лозинский считал, что по русским переводам "Комедии", сделанным в XIX веке, "трудно судить о поэтической мощи подлинника". Это верно. Но его собственный перевод подчас тоже кажется лишь слабым отголоском суровых и величественных терцин знаменитого флорентийца. Чтобы не злоупотреблять примерами; остановлюсь лишь на том эпизоде из XXV песни "Ада", который традиционно считается одним из самых ярких в поэме. "Он богат сравнениями, грандиозными образами и звуковой гармонией... он исполнен страсти, вдохновения и новизны", писал в начале прошлого столетия признанный знаток итальянской литературы французский академик П.-Л.Женгене. Данте повествует о том, как туловище шестиногого змея сливается с телом вора Аньеля. Этот фрагмент у Лозинского звучит так:

Зажав ему бока меж средних ног,
Передними он в плечи уцепился
И вгрызся духу в каждую из щек.
А задними за ляжки ухватился
И между них ему просунул хвост,
Который кверху вдоль спины извился...
И оба слиплись, точно воск горячий,
И смешиваться начал цвет их тел,
Окрашенных теперь уже иначе.

Не стану пенять переводчику на неудачные обороты, вроде "каждая из щек духа" (тяжеловесный аналог итальянского "е l'una е l'altra guancia"), но решусь утверждать, что этим стихам недостает поэтической энергии, а описанные в них фантасмагорические ужасы не обладают поэтической убедительностью.
Для контраста процитирую тот же отрывок в переводе Илюшина:

В живот вцепились срединные ноги,
Передние же возлегли на плечи,
А зубы тут же алчно вгрызлись в щеки.
Задние ноги в ляжки, их калеча,
Впились, и хвост, меж ними проскользнувший,
Вполз вверх, желая с позвонками встречи...
В едино лоно слипся воск их персей,
Цвета смесились в общую окраску
Срастаньем встречных цветоконтроверсий.

Ни для кого не секрет, что идеальных переводов не бывает: воспроизводя одни черты подлинника, переводчик жертвует другими; точность на одном языковом уровне может обернуться неточностью на другом (так, Илюшин допускает неологизм в том месте, где у Данте лексических новообразований нет). Но в целом стиль dantesque в передаче Илюшина производит гораздо более сильное впечатление, чем у Лозинского.
В заключение приведу практически без комментария еще одну параллель. Вот финал "Божественной Комедии" в интерпретации Лозинского:

Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
Любовь, что движет солнце и светила.

А вот заключительный аккорд в исполнении Илюшина (должен предупредить, что ведоста это двойственное число, существовавшее в древнерусском языке и существующее в церковнославянском; иже мя ведоста "которые меня вели"):

Воображенье, мощь теряя, сникло,
Но волю, жажду, иже мя ведоста,
Влекла кругами извечного цикла
Любовь, что движет и солнце и звезды.

ИГОРЬ ПИЛЬЩИКОВ

Москва

© "Русская мысль", N 4264, Париж, 08 апреля 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....