МНЕНИЯ, ОЦЕНКИ, ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

 

Классический нигилизм и современное экстремистское сознание

(Философские аспекты)

    Для обозначения "патриотов", "государственников" или "красно-коричневых" появилось новое слово наши. Родилось движение "Наши", стали говорить "нашизм". Придумал слово и породил движение ленинградский тележурналист Александр Невзоров, автор передачи "600 секунд". Наши русские патриоты, борцы за веру и отечество Советский Союз. Любопытно, что, хотя в советском политическом словаре слово "наши" для определения политического движения не употреблялось, оно хорошо известно в русской литературе. Глава 7 "Бесов" называется "У наших". Для Достоевского слово "наши" было синонимом бесов.

Михаил Геллер
Российские заметки. 1991-1996

 

Привлечение романов Достоевского для интерпретации нашей текущей современности выглядит настолько скомпрометированным в своей затасканности, что у читателя может возникнуть резонное сомнение в ценности подобного рода упражнений. Однако когда поведение современных российских политических и общественных деятелей становится откровенно персонажным, когда социальное действие превращается в вид литературного плагиата, а идеологические программы некоторых течений на поверку оказываются скрытыми цитатами, то в подобных условиях стирания граней между литературой и действительностью философа не может не волновать вопрос, почему в России подобные сюжетно-персонажные схемы разыгрываются в координатах, описанных более столетия назад великим русским писателем.

Волна социального экстремизма, захлестнувшая нынешнюю Россию, указывающая на массовый характер сдвигов, на наших глазах происходящих в сознании, вновь актуализирует интерес к философской аналитике нигилизма, осуществленной Достоевским в романе "Бесы", которая в контексте споров о природе современного российского экстремистского сознания может многое в нем прояснить.

Как известно, в зеркале прессы этот набирающий силу социальный экстремизм уже получил устоявшийся ярлык "фашизма", породивший аналогии между современной Россией и Веймарской республикой. В среде либерально мыслящих российских журналистов и политологов активно обсуждаются проблемы исторического генезиса фашистских движений, поиски характерных признаков фашизма как типа идеологии и социального действия, что, в свою очередь, обусловлено следующим злободневным вопросом: является ли современный русский "призрак фашизма" всего лишь игрой в некоей виртуальной реальности, эстетизированной имитацией, третичным подражанием или же он оформляется в реальную политическую силу, которая при определенных обстоятельствах может прийти к власти на российской территории?

В контексте этих проблем важнейший урок Достоевского, вытекающий из его анализа феномена "нашизма", состоит в том, что тот возникает лишь на почве социального несуществования, расцветает в атмосфере тотальной "виртуализации" и "симулякризации" социума. В продолжение этого замечания отметим тот поразительный факт, что онтологическая модель социальной реальности, описанная в "Бесах", обладает структурным сходством с современной посткоммунистической Россией. Кратко эту модель можно охарактеризовать как тупик тотального бреда, в котором нет ни одной рациональной точки, которая бы содержала какой-то смысл или с помощью которой можно было бы извлечь какой-то смысл. (Отметим, что в творчестве Достоевского подобный опыт глобальной деконструкции является единственным до конца доведенным мысленным экспериментом. Ни до "Бесов", ни после у писателя не было романа, где бы полностью отсутствовали позитивные идеологические проекты и позитивные персонажи). Этому абсолютному онтологическому бреду соответствуют различные типы сознания, организованного по законам бреда. У Достоевского это бред власти (Лембке), бред прекраснодушного либерализма (Степан Трофимович), бред возвышенного идиотизма (капитан Лебядкин), бред почвеннического богоискательства (Шатов), бред личностного человекобожия (Кириллов), бред революционаризма (группа заговорщиков), бред грядущего переустройства России на основаниях нигилизма (Степан Верховенский), бред юродства (Мария Тимофеевна, Семен Яковлевич). Этому тотальному бреду частично противостоит фигура демонического аристократа Ставрогина, у которого одного налицо презумпция понимания и полной вменяемости, а также отчужденности от любой идеологии. Однако и под маской этого рационального, аморального и обаятельного дендизма скрывается бред личностного экспериментаторства, которое способно породить лишь цепь алогичных, абсурдных поступков и закончиться полным распадом сознания.

Обвальные процессы распада советской государственности осуществили в самой действительности ту деконструкцию, которую писатель в значительной степени довел до гротеска в своем мысленном эксперименте. В результате как по мановению волшебной палочки пародийно материализовались приметы абсурдистской социальной онтологии "Бесов". Ожили все проекты и все возможности, в зародыше представленные в романе: бред официальной власти, импотенция либерализма, все масти и расцветки славянофильства и почвенничества, все разглагольствования о провиденциальной миссии русского народа в мировой истории. Ожили все сценарии общественного спасения, опробованные столетие назад на переломе российской истории, которые осуществлялись на путях антиевропейской (ныне антинатовской) ориентации России в пользу идеократии, единовластия, авторитаризма. Ожили проекты предельного апокалиптического и эсхатологического нигилизма, которые современные российские интеллектуалы-эзотерики формулируют с видом первооткрывателей. Материализовались "бесы", которые под разными обличьями (например, в виде толп баркашовцев) уже маршируют по городам России. Причем согласно старой доброй российской традиции вся эта какофония сценариев и сопутствующего им мифологизированного языка существует без всякой оглядки на то, что все это уже некогда имело место в российской истории и его возможные последствия уже слишком хорошо известны.

Если попытаться выделить из этой какофонии субстрат нигилизма и проследить, как он преломляется в различных типах экстремистского сознания, то воистину кантовская работа Достоевского (хотя субъективно писатель очень отрицательно относился к творчеству кенигсбергского мыслителя), связанная с аналитикой такого сознания, может служить нам путеводной нитью.

Эту аналитику нигилистического "беспредела", проведенного Достоевским, можно представить в виде последовательного разрушения всех культурных механизмов, начиная с элементарных моральных норм и заканчивая более универсальными принципами социального общежития.

Отрицание чести

В разговоре со Ставрогиным Петр Верховенский говорит: "Знаете еще, что говорит Кармазинов: что в сущности наше учение есть отрицание чести и что откровенным правом на бесчестье русского человека за собой увлечь можно.

Превосходные слова! Золотые слова! вскричал Ставрогин. Прямо в точку попал! Право на бесчестье да все к нам прибегут, ни одного там не останется!"

Аналогии между идеей Верховенского и отрицанием традиционной морали у большевиков слишком прозрачны и не требуют дополнительных комментариев. Однако нелишне вспомнить, что и немецкий фашизм начинался с этой всеохватывающей редукции традиционных библейских заповедей. Как известно, геббельсовская пропаганда и сам Адольф Гитлер обещали освободить немецкий народ от проклятия, прозвучавшего "с горы Синай". Однако нацистская Германия не сумела разыграть на своей территории глобальные последствия социального нигилистического эксперимента по выращиванию "нового человеческого существа". Короткий исторический срок ее существования не позволил ей осуществить проект, суть которого четко сформулировал все тот же Верховенский: "Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь вот чего надо!" По иронии судьбы, вся советская история уложилась именно в эти два поколения. "Революционное" отрицание морали первых лет революции, сталинская система всеобщего доносительства, связавшая весь народ круговой порукой бесчестия, заложили фундамент воспроизводства этого нового антропологического типа человека. Поэтому принципы "двойной морали" позднего советского общества и абсолютный моральный беспредел посткоммунистической эпохи оказываются всего лишь продолжением той "антропологической катастрофы", которая, по общему мнению, произошла в 1917 г. и пик которой ассоциируется с 1937-м. Ретроспектива романа Достоевского показывает, что эта катастрофа имеет еще более давнюю историческую размерность.

Отсутствие индивидуальной человеческой позиции, коллективизм, философия «общего дела»

Эта особенность также отмечена в идеологическом катехизисе Петра Верховенского как важнейшая деталь самосознания "нового человека": «Ну и наконец, самая главная сила цемент все связующий, это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот "миленький" трудился, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают». Уважаемому Петру Степановичу принадлежит также честь введения в оборот публичного российского самосознания термина "общее дело" и словечка "наши" как ценностных коррелятов отсутствия этой индивидуальной позиции, личностного самостояния в бытии. Употребленный у Достоевского в зловещем, гротескно-пародийном ключе, термин "общее дело" через несколько десятилетий уже вполне позитивно воспринимается в русской философии. Появляется работа Н.Федорова с парадигматическим названием "Философия общего дела". Еще через некоторое время небезызвестный евразиец и агент ГПУ С.Эфрон констатирует глубинное родство идей Федорова с большевизмом. И вполне закономерным выглядит то, что в современной России именно евразийство становится идеологическим базисом всех новейших философий общего дела, всех национал-большевистских идеологических воляпюков, всех "национал-патриотических" идеологий, утверждающих антизападную сущность России с помощью штампов об изначальном коллективизме "русской души", традициях российской соборности, идеократии и культа государства.

Философия прямого действия

Предпосылкой этой идеологемы, обосновывающей альтернативу моральному поступку, выступает все тот же "новый человек", нерассуждающий субъект, повязанный круговой порукой коллективной безответственности. Эта "философия" своим скрытым острием направлена против западноевропейской рефлексии и декартовского cogito (хотя многие ее пропагандисты об этом даже не догадываются).

У Верховенского есть совершенно ленинское рассуждение, противопоставляющее медленный путь (сочинение социальных романов, "канцелярское предрешение судеб человечества") и "скорое решение", которое "наконец развяжет руки и даст человечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бумаге". "Черепаший ли ход в болоте или на всех парах через болото?" формулирует Верховенский эту альтернативу. В ней заключены уже все последующие крылатые изречения Владимира Ильича о необходимости "ввязаться в драчку, а дальше видно будет", о ненависти к болтающему парламентаризму и к рефлектирующему интеллигенту и т.п.

Нигилистическая основа философии прямого действия состоит в полном отрицании его целесообразности. Культ действия в этом контексте отнюдь не означает апологию жизненной активности или обоснование узкого прагматизма. Этот культ по своему мистичен, здесь действие вынимается из жизненного контекста и ритуально зацикливается на себе самом. К этому действию неприменимы изречения типа "Цель оправдывает средства" или его антитеза "Цель ничто, движение всё", поскольку и в том, и в другом случае идеальное целеполагание все-таки присутствует. "Прямое действие" же в понимании нигилиста не опирается ни на какую практическую целесообразность, т.е. является фикцией действия, мыльным пузырем, обнаруживающим свою иллюзорность для любого человека, не втянутого в его орбиту. Типичным примером такого рода квазидействий является убийство Шатова, которое только на первый взгляд мотивировано нечаевской "методологией" круговой поруки. На самом же деле в глазах участников этого убийства оно предстает то как устранение потенциального доносчика, то как символическое "потрясение основ", то как инициация в революционность, то просто как магически-ритуальная абракадабра. (В числе конкретно исторических аналогов убийства Шатова как парадигмы "прямого действия" в советской практике можно назвать расстрел царской семьи, где символические аспекты явно преобладали над прагматическими. Таким же нигилистическим подобием рациональных исторических действий являлся кровавый беспредел тридцатых годов, над рациональными мотивами которого поломало головы не одно поколение историков и социальных мыслителей).

Когда один из новоявленных идеологов современного русского фашизма, интеллектуал-эзотерик Михаил Вербитский, вновь открывает для публики формулу прямого действия, он констатирует: "Мистицизм, эзотерика, глобальный террор все средства хороши. Это называется философией прямого действия".

Отмечаемое Вербитским безразличие в средствах по отношению к подобному "действию" выявляет ту его особенность, что оно выступает формой самой жизни, минуя опосредованную функцию практической целесообразности и знаковой символичности. В философском смысле подобное действие должно заместить пустоты в сознании, вызванные отсутствием вопроса о смысле, вопроса "Во имя чего?", т.е. является имитацией бытия в условиях его отсутствия, имитацией жизни в условиях антижизни (термин М.Мамардашвили). Это отсутствие содержательной ценностной основы "прямого действия" хорошо продемонстрировано в интервью с писателем Э.Лимоновым, основателем партии национал-большевиков. На вопрос, что может предложить его партия в качестве антитезы западному образу жизни (в виде жвачек, Макдональдов и господства "банкократии"), он ответил: "Дать молодежи марши, шествия, войну, победу. Война освежает кровь нации". То, что данная "война" будет иметь виртуально-игровой характер "прямого действия", отчетливо заметно из того, что, согласно нашему эстетствующему эпигону Петра Верховенского, не имеет значения ни потенциальный противник, ни конечная стратегическая цель, ни, наконец, место ее проведения. (По словам Лимонова, это может быть Казахстан, Крым или любое другое место).

Антизападная идеологическая подоплека маскирует более глубинную ненависть нигилизма неприятие частного, отдельного, обособленного существования, т.е. всего, что принято считать "нормальной жизнью", и малейшие проявления последней этот упырь готов загнать в свое царство теней, в выморочный перевернутый мир, который для него ассоциируется с нормой. Метафизическая пустота нигилизма, его ценностная труха, прикрываемая воспаленной, взвинченной истеричностью, составляет основу "прямого действия", и эта пустота хорошо выражена в характеристике Ленина, данной Безансоном: "Под плоской поверхностью этой личности зияет страшная бездна небытия".

Проституирование языка

Нигилистическая антижизнь находит себе соответствие в особом типе языка, в особом типе безответственного слова и бессодержательной риторики, где агрессивная звонкость нарастает прямо пропорционально убыванию смысла. Такой тип языка Мамардашвили называл "раковой опухолью" на его теле. Точность этой характеристики идет гораздо глубже простой ассоциативной метафоры, поскольку по аналогии с раковой клеткой слово в координатах нигилистического новояза полностью освобождается от реальности и существует по собственным законам. Таким образом, язык оказывается низведенным до чисто природного физического явления, до уровня звуковой тарабарщины, на которой невозможно ни общаться, ни передавать содержательную информацию. Подобный язык не был изобретением Ленина, Геббельса или сталинской пропаганды. Первый его образчик тоже описан в "Бесах". После убийства Шатова Верховенский произносит фразу, в которой смоделирована вся советская демагогия и соответствующая ей фразеология (формулировки типа "ликвидация кулачества как класс", "некоторые нарушения социалистической законности", "ограниченный контингент советских войск" и "выполнение интернационального долга"): "Без сомнения вы должны ощущать ту свободную гордость, которая сопряжена с выполнением свободного долга". Следующий образчик тоже заслуживает внимания: "Надо перевоспитать поколение, чтобы сделать достойными свободы. Еще много тысяч предстоит Шатовых". (Количественная прогрессия, заложенная в логике "прямого действия", ставшего государственной политикой, исправила прогноз Достоевского, заменив тысячи на миллионы).

Уничтожение Бога. Культ человекобога

Под уничтожением Бога мы понимаем не показное богоборчество советского типа, но нечто более глубокое: отрицание объективной трансцендентной организованности бытия, которая не охватывается индивидуальным сознанием и "малюсеньким Евклидовым умом". Данная позиция логически следует из нигилистического релятивизма (или, наоборот, служит последнему точкой опоры). У Достоевского понимание этой взаимосвязи краеугольный камень его миропереживания и инструмент его аналитики бесовского принципа "все позволено". В "Бесах" носителем идеи человекобога, как известно, является Кириллов. Суть его философско-религиозного "откровения" и смысл его "благой вести" состоит в абсолютном упразднении трансцендентного измерения в человеческом бытии, в предельной имманентизации мира, в обетовании свободы в духе дзэн-буддизма, в полном разрыве с предшествующей историей и наступлении "золотого века". Сам Кириллов, этот любимый герой французских экзистенциалистов, не додумывает до конца презумпцию человекобога в области социальной жизни и социального действия. Это за него проделывает все тот же Петр Верховенский, который прекрасно понимает, что непосредственный политический коррелят идеи человекобожества есть вождь, фюрер и что нигилистический атеизм на деле означает не что иное, как социальное идолопоклонство. Объясняя Ставрогину его роль в грядущем "преображенном" обществе, он говорит: "Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пустим... Кого? Ивана-царевича, вас, вас!"

На первый взгляд, утверждение об уничтожении Бога входит в противоречие с фактом православной ангажированности современного российского "национал-патриотизма" и национал-большевистской, экстремистской ветви последнего. На самом деле мировоззрение, в котором идея Бога наполняется исключительно посюсторонним содержанием, превращает религию в чистую идеологию, от имени которой представительствуют государство и правящая политическая элита. Тенденция идеологизации православия (превращение его в инструмент тоталитарного воздействия) уже в зрелом виде представлена в евразийской концепции идеократии, которая постулирует превращение Церкви в государственный орган и, как следствие, тотальное оцерковление государства. Этот пример показывает, что нигилизм предлагает упразднение Бога через его предельную натурализацию, т.е. через придание основным религиозным символам характера эмпирических, чувственно воспринимаемых реалий. Для современного нигилиста таким основным символом выступает Апокалипсис, который низводится до простой физической гибели мира.

В свете эсхатологического миропереживания никакая православная риторика не в силах скрыть своей нигилистической апологии разрушения, которой придается характер религиозного священнодействия. Последним словом такого сознания оказывается война, вселенская катастрофа, абсолютная смерть, Ничто. Именно таковым является кредо идеолога современного русского фашизма, философа-эзотерика Александра Дугина, основным достоинством которого бесспорно служит запределивание исходных нигилистических предпосылок: "Суровый выбор мондиалистской эпохи таков: либо планетарный коллаборационизм, либо планетарная герилья, мировое движение Сопротивления, во главе которой должна стать самая святая и самая могущественная из наций великий русский народ и великое русское государство".

Мировая герилья, целью которой служит приближение конца света, яркий аналог "прямого действия" в геополитике. Эта идея лишена даже утопического начала в виде мечты о "лучшей жизни". Замкнутый на самом себе, этот подвид прямого действия заменяет собой жизнь в привычном понимании этого слова, выступая в роли альтернативной целостной модели жизни, высшая точка которой совпадает с ослепительной аннигиляцией, смертью и пустотой.

Переведенный на язык эзотерики нигилизм мыслит себя в виде некоей социальной алхимии, посредством которой достигается рождение нового "свободного" человека, очищенного от прежних норм. Апокалипсис видится самым радикальным средством этого очищения, переживание которого позволяет идентифицировать искомую чистоту с пустотой, с Ничто, поставить знак равенства между вторым рождением (основным символом любой эзотерики) и смертью. Таким образом, рождаясь из социальной пустоты деклассированного общества, фашизм-нигилизм возвращается к пустоте в виде "прямого действия" и завышения ценности идеи Ничто в виде гибели мира.

Если процесс необратимого разрушения социальной ткани воплощает Апокалипсис в непосредственно наблюдаемой сфере, то нигилистическая "пустотность" превращается в массовое умонастроение, в некий автоматизм реагирования. Поэтому, когда социологи говорят о социальных корнях фашизма и о тех социальных силах, которые могут способствовать приходу фашистов к власти, необходимо иметь в виду, что эти корни состоят как раз в отсутствии социальности, в том, что социальность как таковая уже вытеснена своим параллельным антимиром. В условиях этого антимира фашисты оказываются виртуальной группой, объединенной на базе коллективного истерического оргиазма вокруг идеи тотального разрушения. Потенциальные члены этой группы определяются не конкретными социальными признаками, но наличием нигилистического вируса в сознании. В "точке бифуркации" носителем этого вируса может стать подавляющее большинство населения, которое отождествит себя с "нацией". И это хорошо понимал Достоевский, рассматривая нигилизм как болезнь души. Словами Верховенского он показал, что "больных" гораздо больше, чем это могут предположить социальные теоретики: "Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их Богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв, чтобы денег добыть не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтобы испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников, сплошь наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают".

* * *

Современная посткоммунистическая действительность могла бы существенно расширить список и количественные показатели "наших", описанных великим писателем. Характерной чертой "нашей" эпохи является то, что нигилизм перестает быть мировоззрением и социальным праксисом узкой масонской ложи интеллигентов-реформаторов, но становится массовым явлением. И на вершине этого грандиозного айсберга социального небытия копошатся странные социальные существа типа Зюгановых и Жириновских, Бабуриных и Невзоровых, Лимоновых и Баркашовых, Дугиных и Макашовых. Было бы ошибкой рассматривать эти существа в качестве лиц, воплощающих какие-то социальные силы, отражающих какие-то социальные интересы, представляющих какие-то партии и политические объединения. В действительности все они уравнены в своем несуществовании, поскольку они не более чем голограммы, проекции нигилистически ориентированной массы, кристаллизации коллективного социального творчества "наших", имя которым легион.

АЛЕКСЕЙ ШЕВЧЕНКО

Киев

© "Русская мысль",
N 4265, Париж, 15 апреля 1999 г.
N 4266, Париж, 22 апреля 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....