ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Густав Герлинг-Грудзинский

Русский медведь

С Игорем Гоголевым я познакомился во время хрущевской оттепели, после ХХ съезда. Был он свежим выпускником ленинградской романистики и в Неаполь приехал на трехмесячную стажировку. Направили его ко мне итальянские знакомые из Instituto Orientale, не скрывая от него риска этого визита. Поэтому пришел он бледный, встревоженный, часто поглядывал в окно на улицу и через полчаса сидел на стуле, как на раскаленных углях. Но сильнее этих страхов оказалась цель визита, а именно: Игорь узнал, что если понравится хозяевам, то, может быть, получит вышедшие в Америке многотомные издания Пастернака и Мандельштама. Понравился впрочем, у меня было несколько экземпляров. Прикосновение к полученным томам улучшило ему настроение, прибавило мужества и зажгло в его умных глазах искорку веселой иронии.

Был он по природе веселым и остроумным шутником, жаль только, что, нося корень столь прекрасной фамилии, был органично лишен дара рассказчика. Хотя он любил литературу вообще и поэзию в частности, его язык был исключительно орудием краткой и бесцветной коммуникации. Упоминаю об этом сразу, первым делом, чтобы со стороны читателей избежать упреков или, как минимум, укоров, что рассказ о Русском Медведе не сумел выйти за рамки сухого отчета, лишь скупо политого соусом юмора. Ах, если бы Гоголев был потомком Гоголя! Если бы он мог воскресить тени Чичикова, Ревизора, Башмачкина, блуждающие незаметно по просторам современной России, пышно разрастающейся на навозе-падали Советского Союза!

Наше первое знакомство кончилось по моей вине катастрофой. Он выбирался на три дня в Рим, и я счел естественным снабдить его рекомендательными письмами к римским друзьям, тоже подозрительным в глазах советских "органов". Забыл, однако, что если неаполитанские товарищи по врожденной лени не спешили писать доносы в советское посольство, то римские коммунисты пылали вечно живой жаждой служения Делу Революции. Римские встречи Игоря были замечены и где нужно отмечены, что немедленно сократило его пребывание в Италии. Он даже не попрощался со мной, только прислал из Ленинграда видовую открытку с тремя многозначительными словами "Прощай, любимый Запад" и без подписи.

Как камень в воду (после той открытки), никаких признаков жизни, я почти вычеркнул Игоря из памяти. Вдруг открытка с подписью и адресом, высланная из Москвы в эпоху "зрелого" Горбачева. Две фразы, одна по-русски, другая по-итальянски (как увлекающийся романист, он знал хорошо французский и итальянский): "Я буду теперь, слава Богу, ГЛАСНЫМ. Ne sentirai ancora molto di me". О его интеллигентности похвально свидетельствовало, что он почтил большими буквами гласность, но умолчал о перестройке. Фраза итальянская ("Услышишь еще много обо мне") могла доказывать, что он собрался наконец реализовать свой проект, то есть написать книгу "Пруст и Свево" (во время нашего разговора в Неаполе я не улавливал сущности этого сопоставления, а он улыбался таинственно, как обладатель еще не запатентованного изобретения).

Услышал я о нем скорее, чем мог ожидать, притом из его собственных уст. Он вырвался в Италию на пять дней. Позвонил из Милана. Далеко ли Брешия от Неаполя? И хотел бы я быть его гостем в гостинице "Атлантик"?

В первое мгновение я его не узнал. Он отпустил бородку, одет был причудливо: розовые брюки, зеленый пиджак, голубая рубашка, оранжевый галстук с изображением голой девицы. Исчезла когда-то прекрасная шевелюра. Он рассмеялся, видя изумление в моих глазах. "Пестрота в нашей моде это эквивалент плюрализма в нашей делающей первые шаги демократии. Слишком долго было все серым или черным, чтобы не возбудить голода красок (за исключением красного). Ты привыкнешь, как после первого шока привыкли итальянцы с фабрики «Сантина»". С фабрики "Сантина"? Я не ослышался? Речь шла о знаменитейшей в Италии фабрике презервативов с главным управлением в Брешии. "Да, да, засмеялся он снова, я бросил романистику, перестал заниматься Прустом и Свево, я гонец бизнеса, основываем в Калуге фабрику презервативов «Инесса»".

Теперь я рассмеялся, а он посерьезнел. "Дело в том, что во времена господства этих коммунистических жуликов у нас были чудовищные презервативы, отбивающие охоту у каждого нормального мужчины, вызывающие ужас у каждой нормальной женщины. На вершине в этой области находился чешский «Леопард», сделанный из обрезков автомобильных, мотоциклетных и велосипедных камер. Как-то прелестная и остроумная ленинградская девушка сказала мне, что всякий раз, когда ее партнер надевал презерватив из стран социализма, она испытывала такое ощущение, будто он въезжал в нее на «Хонде»".

И вы хотите в первую очередь купить в Брешии "Сантину", воистину священный продукт страны папства и христианской демократии?

Да что ты! Мы хотим сразу изготовлять в Калуге свою "Инессу", нам нужны их машины и приличное сырье. Но после вчерашнего визита я вижу, что надо лететь в Америку: итальянцы, естественно, лучше наших камер, однако трудно их счесть последним криком совершенства на этом поприще. Секрет состоит в тонкости и эластичности изделия, которая не влечет за собой разрывов. A propos названий: "Сантина" хороша в Италии, но ты наверняка не знаешь, откуда у нас "Инесса".

Догадываюсь, что какой-то антикоммунистический шутник вспомнил любимую Ленина.

Именно так. Инесса Арманд (вижу, что ты знаешь об этом), офранцуженная россиянка или обрусевшая француженка, преклонялась перед умом и талантами Ильича, а он безнадежно был в нее влюблен. Почему безнадежно? Она была замужем, имела четверых детей, и до нее, предположительно, дошли слухи о его сифилисе. Если бы "Инесса" существовала уже во времена Инессы, не было бы проблемы. Во всяком случае согласись, что для посткоммунистической России название пикантное. И придумал его твой покорный слуга.

Покорный слуга в самом деле помчался в Америку. И смолк. Только прислал мне через "Сантину" великолепный альбом "Петербург вчера и сегодня", изданный в Милане, к которому фирма приложила от себя, как omaggio, упаковку с двенадцатью штуками своего продукта. Позабавил меня стилизованный крестик на каждой коробочке.

Гоголев пробыл в Америке, в основном в Кливленде, более трех месяцев. Там он убедился, что американцы безапелляционно лидируют в этой отрасли легкой (очень легкой) промышленности, и подписал договор joint venture с владельцем фабрики "Гламур" Патом Макферсоном. Американцы должны были поставить в Калугу специальные машины и посвятить русских в секрет получения тонкой и "огнеупорной" (довольно непристойное выражение рекламы: fireproof) резины даже из наипримитивнейшего сырья. Дешевую рабочую силу предлагала, естественно, Калуга.

Председателем кампании стал Пат Макферсон, его заместителем Гоголев. Договор предусматривал, что в случае кончины Макферсона его президентский престол займет Гоголев, а в случае смерти Гоголева административный совет в Калуге выберет его российского заместителя. Доходы от продажи "Инессы" во всем мире решено делить пополам, "Гламур" же ограничил свою продажу и свой доход исключительно Америкой.

Вскоре после подписания joint venture к сделке присоединилась "Сантина", которая сначала намеревалась сменить свое название на "In Essa" ("В ней"), но быстро отказалась от своего намерения, отметив, что Церковь под воздействием угрозы СПИДа и чрезмерного племенного урожая в странах Третьего мира потихоньку взвешивает возможность смягчения своего отношения к искусственным противоинфекционным и контрацептивным средствам. СПИД, впрочем, независимо от расчетов на перемены позиции Церкви вызвал натуральный всеобщий бум в отрасли, о которой идет речь.

Для скрепления брака "Гламура" с "Инессой" Гоголев пригласил Макферсона в Россию, что должно было быть формой ответного визита. Американский промышленник провел в России, главным образом в Петербурге и Москве, тоже больше трех месяцев. О его пребывании сообщил мне (увы, трудно это определить "рассказал мне") Гоголев в Триесте. В Триесте? Да, несостоявшийся автор книги "Пруст и Свево" вдруг пожелал, в роли будущего миллионера, познакомиться с родным городом итальянского писателя. Я снова был его гостем, на этот раз в "трехзвездной" гостинице "Улисс", названной в честь великого ирландца, некогда преподававшего в триестской школе языков Берлица. После такого длительного испытания читательского внимания и терпения рассказ Гоголева наконец-то вводит на сцену главное действующее лицо.

Не обойдется, однако, без отступления на тему Триеста. Второй раз был я в этом городе, и меня вновь тронула его среднеевропейская атмосфера, изредка украшенная итальянскими узорами. Мы бродили с Игорем без цели, заглядывая в маленькие и грязноватые кабачки, где (как говорила надпись на окне "Сегодня рубцы", совсем как в моих родных местах) можно было съесть порцию рубцов или выпить рюмку водки с кусочком селедки на закуску. Сиживали мы в так называемых изысканных кафе, мало похожих на римские и миланские, в тональности разговоров и смеха, во внешности женщин и жестикуляции мужчин пропитанных воздухом Вены, Кракова, Львова.

Чувствовал это также и Игорь, чисто литераторским нюхом: он был превосходным знатоком всего, что написал Свево. И, что правда, при оказии расспрашивал о триестском писателе, но без большого энтузиазма. Он уже по уши торчал в "бизнесе". Восхищали его только цепи, развешенные между столбиками вдоль улиц на случай прихода порывистого ветра бора; тогда следовало без промедления хвататься за эти цепи во избежание полета на крыльях боры в потусторонний мир или, по меньшей мере, в неизвестность. У Игоря сохранилось со школы понятие "ветер истории", и он решил, что с недавних пор тот дует серьезно, но временами с ограниченной силой. "Сорвется когда-нибудь такая бора, и мир не успеет опомниться, как лопнут всюду цепи. Тем временем надо делать деньги, в них единственное спасение".

В конце концов история, которую он все время готовился выплеснуть из себя на мой бенефис, прижала его в углу салона "Улисса" за бутылкой коньяка.

Говорили мне, будто вы, поляки, выдумали, что Россия это медведь, которого надо терзать, пока он слаб, но не следует дразнить, когда он полон своих медвежьих сил. Не обижайся: глупая это смекалка. Временно слабый медведь опаснее сильного. А вообще-то я не уверен, что название пошло действительно от поляков. В конце концов существуют Russian Bear, Orso Russo, Ours Russe. Так или иначе, а прилипла к нам медвежесть народная (и имперская), что придает моему совершенно правдивому рассказу особый привкус метафоры или символичного сгустка современной эпохи в нашей истории.

Макферсона мы привезли сначала в Калугу, чтобы показать ему огромное здание обкома партии, толстые и солидные стены которого должны были встретить и принять американские машины одновременно с американскими инструкторами. Представили ему также взятый нами на работу персонал: сто пятьдесят рабочих и пятьдесят чиновников администрации фабрики. Его, правда, изумила такая пропорция, но успокоило заверение, что со временем машины начнут уменьшать количество рабочих. "А бюрократия фабричная?" "Эту мы долго не тронем, учитывая необходимость поддерживать хорошие отношения со все еще сильными бывшими партийными функционерами". Сомневаюсь, понял ли он нашу посткоммунистическую специфику, основным показателем было то, что он утвердительно кивнул головой в знак согласия. Из Калуги завезли его сначала в Петербург (мой родной город), а потом в Москву. Пришла очередь российской dolce vita, реванш за американские наслаждения и развлечения.

Он не верил своим глазам, пущенный нами по дорогам богатой и озверевшей от наслаждения жизнью России (Russia Milionaria, как бы сказал ваш неаполитанский драматург Де Филиппо), страны, которая на шаг от нужды и даже нищеты до отказа обжиралась изысканными яствами, хлестала, как воду, отборные напитки, погружаясь в разврат без меры и стыда. Макферсон быстро вошел во вкус этих прелестей joint venture. Я подозревал иногда, что он в Америке велел за большие деньги вставить себе второй желудок и второй мочевой пузырь. Он сделался ненасытным и вульгарным. С утра до ночи был если не пьян, то сильно поддатый. Не признавал времени приема пищи, ел почти непрерывно. Через два месяца он стал американским Гаргантюа. Добирался непременно до всех девиц (впрочем, красивых), которых мы подсовывали ему на выбор.

"Ни одной не упущу, не имею привычки привередничать, покрикивал он с пошлым хохотком, объясняя нам с тем же хохотком, что испытывает качество своего продукта "Гламур". Я, в сущности, тяжело работаю", оправдывался он немного погодя с важной миной. И в конце концов эротические излишества подкосили это ненасытное тело. Мы отвезли его в московскую клинику с микроинфарктом. Три дня спустя Пат был готов, бодрый, покинуть больницу. Я пришел к нему вечером с бутылкой водки. Выпив несколько рюмок, Макферсон сразу стал сентиментальным и открыл мне голубую мечту своей жизни.

У него была врожденная охотничья жилка, но никогда он не мог ее утолить on a high social level. Охотился на мелочь, экспедиция в Африку на сафари превышала его доходы (жалоба шотландского происхождения). To make a long story short, он хотел бы охотой на медведя в России утолить многолетнюю жажду, а шкурой медведя в своем доме в Кливленде поднять свой social status. Ибо род его промышленной деятельности невысоко ценится среди людей его круга. А он все же слышал и читал, что медведей в России изобилие, что белые медведи иногда прибегают с голоду в Петербург, что вся Россия это один большой Медведь. Сказав, он посмотрел испытующе и умоляюще мне в глаза. "Пат, ответил я, не задумываясь, я сделаю для тебя все". Наш joint venture есть нечто больше, нежели предприятие, это кузница дружбы. Я был восхищен словом "кузница". Вот для чего пригодились мои литературные исследования.

Он ответил без раздумья, а ему следовало бы подумать, и долго. Охота на медведей с загонщиками в лесах центральной России была вещью непростой. Легче было бы в Сибири, но у нас не хватало ни желания, ни отваги тащить раскормленного, рыхлого американца в Сибирь, не было у него физической кондиции, чтобы рискнуть на такую экспедицию. Я узнал о существовании зоологического предприятия под Тулой, недалеко от Калуги. Он подскочил от радости, появился шанс, как приговаривают поляки, поймать Господа Бога за ноги, а точнее Русского Медведя за лапы. Увы, я опоздал на месяц: на основе объявленной самоокупаемости завхоз продал месяц назад нескольким десяткам заграничных цирков (хоть зоопредприятие должно было, по основному положению, обслуживать только родные цирки) все имеющиеся экземпляры хозяина русских лесов и гор по семь тысяч долларов за медведя. Мое состояние было близко к отчаянию. В какой-то мере будущее (благополучное) нашего joint venture зависело от медведя. Я мысленно клял его, трепал за космы, бил по морде хлыстом, тщетно ища выхода нервному напряжению. В России, как знаешь, без поллитра не разберешься, и я заглянул как-то вечером на старую поилку, где собирались ежедневно мои приятели и коллеги. Называли мы ее в честь Венечки Ерофеева "Москва Петушки". Это был закрытый, "эксклюзивный" клуб (наподобие английских), принимались в него только лица, способные обнаружить знание наизусть, от первой до последней страницы, шедевров нашей родной литературы. Во время вступительного экзамена экзаменатор и экзаменуемый обязательно распивали литр водки.

И действительно, когда я рассказывал о моих огорчениях, выпивая стаканчик за стаканчиком, за мной с улыбкой наблюдал Петя, ленинградский коллега университетских времен, спец по всяким темным делишкам, имевший славу человека, вращающегося в маргинальных кругах Москвы и окрестностей. Славу преувеличенную, естественно, но не лишенную какой-то доли правды. Вышли мы из Веничкиного кабачка после полуночи. Петя проводил меня до станции метро, обнял на прощание и шепнул на ухо: "Солнцево. Там мы найдем лекарство на твои заботы". Больше он ничего не хотел сказать. Мы должны были в полдень поехать в Солнцево, довольно мрачный район на окраине Москвы.

На краю Солнцева, где кончились уже убогие улочки, застроенные двухэтажными домиками, которым немного не хватало, чтобы завалиться на землю, очень узкая тропинка вела через усеянное отбросами поле, среди тявканья тощих бездомных псов, к видимому в отдалении примерно за километр сараюшке. Это был скорее большой чулан, сколоченный из скрещенных досок, залатанный там и сям заржавевшим железом, крытый толем. Петя постучал в кривую дверь. Ответом было пропитанное водкой ругательство в сопровождении тихого звериного урчания. "Игорь Николаевич, мы должны немного подождать, пока Трофим придет в себя настолько, что откроет нам дверь, а Миша выползет из логова, чтобы на всякий пожарный грозно встать рядом со своим хозяином". Трофим был старый, спившийся циркач, Миша престарелый медведь, главный герой, ныне на пенсии, всех показательных номеров славного, кажется, когда-то "медвежьего близнеца". Художественное звание "медвежий близнец" в самый раз подходило Трофиму. Наконец пинком изнутри открылась дверь, и перед нами встал огромный лохмач с налитыми кровью глазами, провонявший, с пучками соломы в сивых космах, поразительно похожий на своего питомца, тощего, покрытого бело-желтой шерстью, тоже со следами лежки в соломе, неуверенно перебиравшего лапами и неспособного на солидное рычание. Переговоры заняли два часа. Трофим хвалил своего циркового партнера, начал его сразу торжественно называть Михаил Сергеич, при каждом приближении в торгах к цене перечислял или выдумывал новые способности дрессированного медведя: танцует трепака на задних лапах, ездит на велосипеде, прыгает в горящий обруч, нянчит ребенка в передних лапах. Сошлись на ста долларах и трех ящиках "Московской". Деньги циркач получал тотчас, водку мы должны привезти завтра утром и этим же самым автомобилем забрать Михаила Сергеича.

Я завез его в Переделкино, на дачу приятеля, профессора испанистики Московского университета. Мой бездетный профессор с женой был на гостевых выступлениях в Мадриде, и я мог свободно расположиться в домике, а Мишу поместить в просторном сарае для огородного инструмента. Нужно было его прежде всего перекрасить: желтоватая седина слишком красноречиво говорила о его пожилом возрасте. Что я и сделал с помощью присланного мне Петей безработного парикмахера. Мы выбрали темно-коричневый цвет, употребив для окраски наилучший импортный краситель. Одновременно со сменой цвета Миша как бы вновь обрел остатки сил, тем более что кормил я его очень щедро (у Трофима он, видно, голодал). Сверкнул до такой степени далекий отблеск его прежнего медвежьего великолепия, что невольно я постоянно обращался к нему "Михаил Сергеич" глубоким номенклатурным басом.

Приходилось теперь убедить Пата Макферсона, что рощицы вокруг Переделкина это древняя российская пуща, богатая зверьем. Задача оказалась неожиданное легкой, когда, рассказывая о Переделкине, я упомянул дачу автора "Доктора Живаго". Ах, он видел три раза этот прекрасный фильм, книги не читал, фамилии Пастернака не знал, фильм ассоциировался у него прежде всего с Джулией Кристи в "настоящей, засыпанной снегом России", но он был совершенно уверен, что такое творение, как "Доктор Живаго", мог создать только a man of genius. К мечте помериться силами с русским медведем присоединилась затем мечта о месте охоты рядом с дачей автора "Доктора Живаго". За забором дачи Пастернака рос огромный раскидистый дуб, там должен был подстерегать зверя мой Пат. Мнимая травля спланирована была на склоне лесистого холма, с которого сбегала зигзагом песчаная, хорошо утоптанная дорожка. Охота была отлично организована. Миша, отвезенный на вершину холма без сопротивления, дал уговорить себя на свой последний бег в направлении дуба, за которым ждал его Макферсон с прекрасным новеньким штуцером. На краю ближнего перелеска расположилась группа фотографов, вызванная для увековечения этой исторической сцены. Одного лишь я не предвидел. Что на дорожку с боковой лесной тропинки неожиданно выскочит девушка, развозящая почту на массивном велосипеде. Когда она увидела бегущего с горы медведя, то испуганно вскрикнула, соскочила с велосипеда и бросила его на дорожке, а сама с почтовой сумкой метнулась в сторону между соснами и высокими кустами.

Трофим превосходно выдрессировал своего Мишу, который как увидел лежащий на дорожке велосипед, так и отгадал, что от него люди ждут. Многоуважаемый Михаил Сергеич явился удивленным и перепуганным очам мистера Макферсона на велосипеде, мчащемся вниз по последнему крутому отрезку дорожки, прямо на дуб. Не буду входить в подробности, хватит того, что мой бедный Пат заплатил за эту картину разрывом сердца, я же видел издалека, как медведь, а вернее Русский Медведь, обнюхивает его и подталкивает мордой, после чего валится рядом с ним, измученный, под дубом.

Так стал я президентом joint venture, американо-российско-итальянский совет должен меня утвердить в следующем месяце. Это чистая формальность. В Триест я приехал на короткую передышку перед наступающими трудами. И чтобы отпраздновать мой триумф в городе Итало Свево.

Великий Боже православных, который веками охранял царей, а потом по счастью, короче цареубийц, спасибо Тебе, что в своей неизменной доброте и безграничном терпении соблаговолил выслушать "Слово о триумфе Игоревом".

Перевод с польского Вероники Градус.

Неаполь

© "Русская мысль",
N 4265, Париж, 15 апреля 1999 г.
N 4266, Париж, 22 апреля 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....