ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

По дороге к свободе

Заметки о Валерии Марченко (1947-1984)

Валерий рассказывал, каким потрясением для него, выросшего в теплой домашней атмосфере, оказался арест, а затем беспощадный приговор. На первом свидании с матерью он заплакал. Так неожиданно молодой, полный сил и надежд, человек, для которого, казалось, все дороги открыты, очутился в мире отверженных.

В лагере он впервые почувствовал свое исконное, ранее не осознававшееся им, космическое одиночество. Большое влияние на его мировосприятие оказали встречи с несколькими ветеранами украинского сопротивления коммунизму, их рассказы о свободной жизни до прихода красных. Другим значительным переживанием стало сближение с представителями правозащитного движения России и Украины. Там, на дне пропасти, в которую его столкнула госбезопасность, среди бесправия и рабского труда, он пережил огромный внутренний кризис и неожиданно встретился с Вечностью. Его личность преобразилась. Он обрел веру в Бога.

Очень важно, что обретение Смысла для него соседствовало с обретением надежных друзей и включением в общую борьбу за достоинство человека. Еще до нашего знакомства, прочитав его тексты, помещенные в "Хронике текущих событий", я поразился точности и четкости его нравственного видения. Несомненно, это было признаком религиозного трезвения и вдохновения.

Помню его живописные, часто сдобренные горьким юмором, рассказы о жизни в глухой казахстанской ссылке. Там царили беспросветная нужда, дикое невежество, озлобленность на всех и вся, страшная своей обыденностью. Начальнички были самодурами, почище прежних баев. По указке КГБ они постарались создать уже тяжко больному Марченко нечеловеческие условия. Однако твердость и бесстрашие Валерия при столкновениях с гонителями, постоянное апеллирование к закону (что уже внушало аборигенам страх) в сочетании с умело и вовремя предлагаемыми подарками (как правило, индийским или цейлонским чаем, который в этих краях был дороже денег) делали свое дело. В нем увидели человека. К нему для его перевоспитания (или слежки) подсылали молодую учительницу, каким-то ветром занесенную в эту глушь. Ссыльный для нее был одновременно и врагом, человеком второго сорта, и таинственным незнакомцем, представителем неведомой цивилизации. Валерий жалел ее... Но через несколько лет она выступила свидетелем обвинения на новом суде над ним.

Сразу после возвращения в Киев Валерий столкнулся с негласно действовавшим в стране "запретом на профессии". Сунув нос в сопроводительные бумаги, чиновники отшатывались от него как от зачумленного. За отказом в трудоустройстве стояла неприкрытая угроза обвинение в тунеядстве со всеми вытекавшими из этого последствиями. Валеру травили опытные охотники на людей, создавая вокруг него атмосферу враждебности. Они хотели вынудить его устроиться на непосильную работу, которая стала бы каторгой для больного человека. Но не на того напали. Валерий их не боялся, закидывая государственные инстанции всевозможными обличительными заявлениями, вскрывавшими тайные пружины механизма преследований. Заявления эти публиковались на Западе. В конце концов тюремщики со злобой отступили, позволив ему устроиться сторожем в тепличное хозяйство. Это была маленькая победа.

В 1979 г. в Москве Татьяна Михайловна Великанова познакомила меня с Василем Стусом, возвращавшимся из ссылки в Киев. Высокий, с изможденным лицом и потемневшим от пережитого взглядом, он кратко описал обстановку, в которой жил на Колыме. Соседи по общежитию безжалостно потешались над поэтом, по собственному желанию отяжеляя его бесправное существование и с легкостью прислуживаясь властям. Он обронил жесткие слова о безнадежном историческом пути России. Стус задыхался в такой обстановке, было видно, что он не будет жалеть себя, лишь бы вырваться из адского круга. Я понимал, что Валерий столкнется на свободе с той же проблемой. Хотелось, чтоб его миновало искушение ожесточением.

Через несколько лет после своего обращения я обнаружил, что в храмах, ранее сплошь заполненных старушками, стали мелькать молодые лица. Возникло острое желание познакомиться с ребятами и организовать что-то вроде "нового общества", объединяемого поиском истины. Постепенно появился круг знакомых, связанных с Церковью, при этом образованных и не равнодушных к культуре. Роднило нас стремление к оцерковлению жизни, к осмыслению ее проблем и сложностей с помощью евангельского и церковного опыта.

Однако почти всех неофитов интересовала в сфере культуры лишь одна узкая проблема: как согласовать веру и науку, научные данные и мистическое учение Церкви. Меня же эта область согласования научных представлений и вероучительных истин не волновала, представляясь пройденным этапом. Христианин в советском пространстве виделся мне просветителем, призвание которого состоит, в частности, в том, чтобы свидетельствовать о мучениях человека, приведенного безбожной властью в беспамятство. Христианин носитель гуманных ценностей; естественно, когда он помогает ближнему. Меня влекла христианская жизнь, восстановление ее полноты. Поэтому я стал участвовать в работе фонда Солженицына, на первых порах посылая письма и посылки узникам совести, попавшим в психиатрические тюрьмы. Но когда я предлагал делать то же своим новым верующим друзьям, то почти всегда наталкивался не только на категорический отказ, но и на обвинение, что хочу запутать их, верующих, в политику, смешать небесное с земным. Очень скоро я понял, что сталкиваюсь все с тем же страхом, который безжалостно поработил и держал в своих беспощадных тисках всю страну. Но другого "малого стада" не было, и я перестал затрагивать темы, которые возбуждали страх, ибо тогда человеческие связи сразу умирали. А в этом сообществе, при всех его немощах, можно было жить. И я хотел, чтобы в него вошел и Валера Марченко.

К оглавлению статьи ||| Предыдущая часть статьи ||| Следующая часть статьи

ПАВЕЛ ПРОЦЕНКО

Электросталь

© "Русская мысль", Париж,
N 4267, 29 апреля 1999 г.
N 4268, 06 мая 1999 г.
N 4269, 13 мая 1999 г.

[2 / 5]

    ....