ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

По дороге к свободе

Заметки о Валерии Марченко (1947-1984)

В Валере ни в малейшей степени не чувствовалось загнанности или обреченности. Напротив, он излучал оптимизм, уверенность в скорой перемене к лучшему. Во главе страны готовился встать генерал КГБ. В доверительных разговорах на кухнях обсуждали слухи о непосредственной причастности Андропова к казни Имре Надя в 1956 году. Придя к власти, сухощавый генсек с лицом палача сразу вызвал у советской толпы какой-то мистический ужас, а за границей странные восторженные надежды на либерализацию. Рассказывали о его резолюции на докладе о положении в политических концлагерях. "Лагерь не санаторий, если тот или иной преступник болен, мы не обязаны его ставить на ноги". Эти слова означали смертный приговор для многих узников.

Весной 1982 г. во время крестного хода на пасхальной заутрене я нес хоругвь и в толпе, обступившей наш маленький деревянный храм св. Макария, увидел радостное лицо Валерия, освещенное колеблющимся пламенем свечи, которую он держал в руке, другой ладонью прикрывая огонек от порывов сырого ветра. Лицо изнутри растепленное и одновременно обостренно пронзительное. Рядом, прижавшись к сыновнему плечу, стояла его мать. Столько любви и сердечного трепета, порыва заслонить собой сына и не задеть при этом его гордости можно увидеть только в глазах глубоко страдающей матери. Валерий пренебрег милицейским запретом, рискнул нарушить предписания административного надзора и пришел на первую свою сознательно встречаемую Пасху (надо учесть, что возле храма стояла цепь из дружинников и милиции). Можно понять, какие чувства при этом владели матерью, но она безропотно последовала за ним.

Меня поражал оптимизм Валеры. Чуть ли не в каждом разговоре он утверждал, что советскому режиму осталось существовать недолго. При первом испытании системы обнажится ее гнилость. Он приводил примеры из своей жизни, случаи из ссылки, показывая, что у советских людей все держится на примитивной материальной выгоде, на коррумпированности, на взятках, на страхе. Все, что основано на безбожии, шкурных интересах, рухнет, говорил он. Однажды был еще жив Брежнев Валерий рассказал, что во время молитвы (он много молился Божьей Матери) ему было явлено, что генсек вскоре умрет и коммунизм рассыплется, настанет новая эпоха. "Так что скоро будут перемены", заключил он. Я слушал это с недоверием и, признаюсь, с некоторой ироничной снисходительностью. Целиком разделяя мысль о духовной гнилости советской власти, я так же безусловно считал, что она переживет всех нас и будет разъедать народ еще долго. Про себя, каюсь, я подумал, что Валера от чрезмерного перенапряжения испытал что-то вроде галлюцинации и принял страстно им желаемое за обетование свыше. Только спустя годы, уже в эпоху перестройки, вспомнился этот поразительный случай, представ уже в совсем ином освещении...

Когда я познакомился с Валерием, ему было 34 года; четверть этого срока, самую цветущую свою пору, он провел в тюрьмах, лагерях и ссылке. Среди условий, постоянно принижающих человеческую природу, ожесточающих душу. Советская карательная система на то и рассчитывала: столкнуть свою жертву в круг греховных состояний и поработить окончательно, не только внешне, но и внутренне, онтологически. Ведь тот, кто на насилие отвечает пусть даже только бессильной яростью, фактически поддерживает зло, порочный порядок вещей, в основе которого лежит смерть. Валера жил вне этого порочного круга. Его первая реакция на окружающее восстановить справедливый, по совести порядок вещей, нарушаемый творящимся в мире беззаконием.

На работе Валера, конечно, не участвовал в политзанятиях и не скрывал, что у него на все происходящее имеется свой, не совпадающий с официальным, взгляд. Он не говорил лишнего, но держал себя открыто, свободно. В нервных условиях постоянной слежки он умудрялся писать статьи и переводить. При этом он не забивался в угол, а смело шел навстречу людям, в общество, в тайном ужасе шарахавшееся от изгоя. В среде творческого официального истеблишмента Киева его имя несомненно многие знали. Но при этом двери салонов партийных и околопартийных литераторов и карманных общественных деятелей были для него наглухо закрыты. Помню его рассказ о том, как он пытался вручить свои переводы (на украинский язык) главному редактору журнала "Всесвит" Виталию Коротичу. Не тут-то было, Коротич изощренно, обманным образом уклонялся от встреч и в конце концов отказался печатать переводы.

В конце 1981 г. я окончил свою первую работу по истории Церкви, собрав материалы о киевской общине 20-х начала 30-х годов, созданной молодым блестящим священником Анатолием Жураковским, впоследствии расстрелянным на Соловках. В январе 1982 г. я устроил у нас дома вечер, посвященный памяти о. Анатолия и его соратников. Пришло необычно большое для того глухого времени число людей. В нашу небольшую квартиру набилось человек тридцать, в число которых входили и о. Петр (участие священника в глазах многих придавало встрече чуть ли не легальный характер), и престарелая Нина Николаевна Карпова, окончившая Свято-Сергиевский Богословский институт в Париже, вернувшаяся после войны на родину, прошедшая через арест, а затем посвятившая себя религиозной проповеди среди молодежи. Валера из-за угрозы нарушения административного режима, которым его сковала власть, должен был уйти пораньше и попросил меня проводить его на лестничную площадку. Его глаза горели, и, помнится, я обратил внимание на то, что его била нервная дрожь. "Чудовый вечер! говорил он Я не ожидал, что есть столько молодых людей, которым можно все это рассказать... Только учтите, что при таком большом собрании обязательно увеличивается вероятность того, что попадется доносчик. Будьте осторожны"... Что можно было сказать в ответ? Что я уверен в собравшихся? Мы молча пожали друг другу руки, и он, не вызывая лифт, пошел вниз по лестнице.

К оглавлению статьи ||| Предыдущая часть статьи ||| Заключительная часть статьи

ПАВЕЛ ПРОЦЕНКО

Электросталь

© "Русская мысль", Париж,
N 4267, 29 апреля 1999 г.
N 4268, 06 мая 1999 г.
N 4269, 13 мая 1999 г.

[4 / 5]

    ....