ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Русско-польская тема

в контексте поэмы Блока «Возмездие»

Одна из сквозных сюжетных линий поэмы Александра Блока «Возмездие» связана с польской темой. Поездка героя поэмы в Варшаву на похороны отца составляет композиционный стержень произведения. Здесь, в Польше, герою суждено осознать всю тяжесть тяготеющего над его родом проклятия и принять решение искупить это проклятие. Блок намечал саму «оркестровку» этой оставшейся незавершенной поэмы сделать в духе польской мазурки: «Вся поэма должна сопровождаться определенным лейтмотивом «возмездия»; этот лейтмотив есть мазурка, танец, который носил на своих крыльях Марину, мечтавшую о русском престоле, и Костюшку с протянутой к небесам десницей, и Мицкевича на русских и парижских балах <...> в третьей главе мазурка разгулялась: она звенит в снежной вьюге, проносящейся над ночной Варшавой, над занесенными снегом польскими клеверными полями» (Предисловие к поэме).

Искупление родовой вины (она понимается в том числе как вина России перед Польшей, потерявшей свою государственную независимость) связывается с браком на польской девушке Марии и рождением от этого союза нового человека. В этом видится, помимо иных значений, довольно явная аллюзия на повесть Гоголя «Тарас Бульба»:

А сын он изменил отчизне!
Он жадно пьет с врагом вино,
И ветер ломится в окно,
Взывая к совести и к жизни...

Сыновнее «предательство» речь идет о братании с тем, кто в обыденном восприятии считается «врагом», вдобавок связанное с польским хронотопом, конечно же, не может не вызвать ассоциаций с фигурой гоголевского Андрия, его любовью к прекрасной панночке, ради которой он оставляет запорожцев и изменяет общему делу (ср. также пушкинского Отрепьева из «Бориса Годунова» в связи с линией «Гришка Марина Мнишек»; имя последней созвучно «Марии»). В мире Блока эта «измена» трансформируется в некое искупление героем изначальной отцовской вины как «русской вины» перед поляками. То, что у Гоголя было проявлением греха перед родиной и перед отцовским началом, оправдываясь при этом неким «эстетизмом», впечатлительностью, тонкой восприимчивостью, у Блока, напротив, становится шагом к снятию провинности неожиданное психологическое развитие Гоголя в русле русской интеллигентской идеи всеответственности и покаянности, интеллигентского «комплекса вины» и, видимо, в русле более общей философско-космической идеи «всеединства», восходящей к Владимиру Соловьеву. В то же время в поступке сына ощутим момент заранее предуказанной жертвенности и обреченности: ведь он всецело под десницей «возмездия» потенциального и реального одновременно.

Предполагаемая смерть героя поэмы в объятиях Марии жертва, приносимая не столько за себя, сколько за отца и отцовское начало («отчизна») вообще. Преодолеть порочный круг греховности способно ожидаемое рождение ребенка от союза с Марией. Имя Мария в этом контексте почти откровенно звучит как сакральное, и соответственно рождение нового человека проецируется на рождение Спасителя, Мессии звучит особенно выразительно в связи с многократно обсуждавшейся в русской печати 1910-х годов (В.Эрном, Вяч. Ивановым, Н.Бердяевым и др.) темой «польского мессианизма», о которой напрямую говорит и сам автор в предисловии к поэме. Вообще всю важность польско-русской темы в контексте «Возмездия» еще предстоит оценить.

О «жертвенности» польской судьбы неоднократно писал, в частности, и Адам Мицкевич: «Польша вот уже полвека являет собой зрелище, с одной стороны, такой постоянной, неиссякаемой и неумолимой жестокости тиранов, с другой же такого безграничного самоотвержения народа и такой упорной стойкости, каких история не знает со времен гонений на первых христиан. Видимо, государи, как некогда Ирод, предчувствуют появление в мире нового светоча и свое близкое падение, а народ все горячее верит в свое возрождение к новой жизни» (предисловие к третьей части поэмы «Дзяды»). Или в стихотворении «К польке-матери»:

Твой сын живет, чтоб пасть в бесславном бое,
Всю горечь мук принять без воскресенья
<...>
Христос ребенком в Назарете
Носил уж крест, залог страданья.
О полька-мать! пускай свое призванье
Твой сын заране знает.

В 1910-е годы Н.А.Бердяев, в частности, отмечал: «В польской душе есть переживание Христова пути, страстей Христовых, Голгофской жертвы. На вершинах польской духовной жизни судьба польского народа переживается как судьба агнца, приносимого в жертву за грехи мира. Таков польский мессианизм, прежде всего жертвенный, не связанный с государственной силой, с успехом и господством в мире... Отсюда рождается в польской душе пафос страдания и жертвы <...> Русский народ должен искупить свою историческую вину перед народом польским, понять чуждое ему в душе Польши и не считать дурным непохожий на его собственный духовный склад. Польский же народ должен почувствовать и понять душу России...»; «Русская политика относительно Польши давно уже стала историческим пережитком, она связана с далеким прошлым и не дает возможности творить будущее» («Русская и польская душа»). Эти мысли так или иначе нужно держать в голове при чтении «Возмездия».

Но тяготеет ли эта вина над героем помимо его воли или же он добровольно принимает ее на себя? И то, и другое. Вина безусловно объективна, она носит роковой, неотвратимый характер, распространяя свою тираническую власть над сыном, и в то же время она не без сладостной обреченности и осознанно, добровольно, ответственно принята сыном, столь же осознанно желающим теперь искупить ее.

То, что герой осознаёт неизбежный факт своего будущего отцовства, усиливает его понимание собственного отца. Сложность блоковского психологизма заключается в том, что герою суждено увидеть отца в плане его, героя, собственной отцовской ипостаси, в которой он выступит уже по отношению к своему сыну четвертому представителю единого рода, многоступенчатая судьба которого занимает Блока.

Важно отметить, что отец живет в принципиально ином национально-культурном пространстве в столице «задворков польских России», основным девизом которых становится слово «месть» экзистенциальная и политическая месть доминиона метрополии. Возникающий в том фрагменте текста, откуда взяты две приведенные цитаты, образ «бряцающего шпорою кровавой» «Пана-Мороза» отсылает и к мицкевичевскому «Пану Тадеушу» (который посвящен вождю польского национально-освободительного движения Костюшке), и к некрасовской поэме «Мороз-Красный Нос», где «Мороз-воевода» дарует вечный покой русской крестьянке и избавляет ее от жизненных страданий.

Будучи представителем метрополии в Польше, отец героя как бы становится объективным предметом отмщения и через него таким же предметом становится сын, принимающий все «грехи» Российской империи как онтологического, культурного и политического образования: так мотив возмездия приобретает и конкретное социально-политическое звучание. Тема возмездия раскрывается у Блока как фаталистически-притягательная, гибельно-упоительная (в духе ницшевской «любви к судьбе» и русской символистской а также гоголевской, достоевской, толстовской идеи благотворного катастрофизма): есть жажда возмездия причем не столько со стороны, так сказать, субъекта возмездия, а со стороны его объекта того, кому суждено отвечать и расплачиваться. Этот последний жаждет возмездия как очистительного ветра (ср. образ ветра в «Двенадцати», вдобавок перекликающийся с финальными образами первого тома «Мертвых душ»: «гремит и становится ветром разорванный на куски воздух»), который снимет грех с индивидуальной и родовой (национальной) души и позволит зажить по-новому, с чистого листа не только ей, но и всему миру.

Возмездие оказывается свершением истории, "исторического" и в то же время оно гарантирует конец истории, сладостно-неустранимое погружение автора-героя в метаисторическую стихию общей жизни, мирового потока:

Ты все благословишь тогда,
Поняв, что жизнь безмерно боле,
Чем quantum satis Бранда воли,
А мир прекрасен, как всегда.

СЕРГЕЙ ШУЛЬЦ

Ростов-на-Дону

© "Русская мысль", Париж,
N 4268, 06 мая 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»:
ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....