ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Геннадий Русский
Воспоминание о Белом море

Этой деревушки теперь нет, как и других таких же. Когда я был там, она уже кончалась, доживали в ней свой век люди старые, а семей с детьми не было, эти перебрались в село, где была работа и школа.

Когда-то деревня была известна на Поморском берегу, жили здесь корабельные мастера, ладившие шкуны и шняки, домов было не меньше ста. Теперь осталось с десяток почерневших изб, развалившиеся мостки, когда-то служившие деревенскими тротуарами, а среди деревни скосившаяся церковь 18-го века с кубоватой, редкой кровлей, грозившая вот-вот рухнуть. Деревня стояла на сыром лугу, после дождей обратившихся в болото с лягами и осокой. Сюда, в деревню, за тридцать верст из села пригоняли на откорм телят, и они паслись на бывших деревенских улицах, что обеспечивало стаду корм и безопасность от волков, которых развелось много, и стоило какой-нибудь скотинке отбиться от стада и выйти за околицу, как вскоре ее находили с перегрызенным горлом. Но летом в деревню волки не входили, зимой же, рассказывали, выли под окнами.

Деревня стояла у моря на полуострове среди трех гранитных скал, издали похожих на лохматые шапки, поросших пахучими низенькими сосенками, чудом укоренившимися в расщелинах. Скалы эти, говорили, в свое время хотели пустить на распыл, на щебенку, но спасли их двадцать километров болот с юга и мелководный залив с севера. Так и остались здешние красоты нетронутыми, и позже, пройдя весь Поморский берег, убедился я, что нет места краше.

Я жил у вдовы, у которой был взрослый сын, местный почтарь и пастух по совместительству. Другой молодой человек в деревне был телефонистом. Всего двое, девок же не было вовсе. Ничего здесь не было. Не было электричества. Не было радио. Не было магазина. Продукты завозились по морю дорой большой моторной лодкой с открытой палубой, и жители закупали их мешками и ящиками. Пекарни тоже не было. Хозяйки пекли хлеб в русских печах, как и моя хозяйка, без ее хлеба я бы пропал. В остальном же я обеспечивал себя сам: дичи и рыбы в округе в ту пору еще хватало.

Целыми днями бродил я по морскому берегу, а море то уходило от меня, то приходило, а я все шел по кромке, и так целый день, а когда приходил домой и начинал умываться, ощущал вкус соли на губах.

Погода на море редко была хорошей, тихой, теплой, солнечной. Чаще бывали ветры, туманы, дожди. Дождь с ветром, от которого позвякивают стекла в оконном переплете и растекаются капли, шел и день, и два, и три. Пойти было некуда в такую погоду, да и не особо хотелось. Поначалу втайне я даже радовался дождю: я мог расслабиться и отдохнуть от своих ежедневных хождений. Просто полежать и помечтать о чем-то привычном, городском и многое отсюда выглядело по-другому, проще и понятнее. Я выходил на крыльцо, дождь стучал монотонно, с крыши текло, зябко, неуютно было. В тумане выступали шапки двух скал, между которыми виднелись старые высокие кресты поморского кладбища. И никого. Ни людей, ни птиц, один дождь шумит.

А в доме было и уютно, и тепло. Хозяйка ушла к соседке посудачить на полдня, почтарь уехал по своим делам. Все вроде сделано, утиный суп сварен. Чем еще заняться? Лежать и мечтать тоже надоело. Если почитать...

Еще ранее я заприметил в доме книгу, единственную, оставшуюся, верно, с той поры, когда мой друг почтарь учился в школе. Это был однотомник Пушкина. Все мы считаем, что Пушкина знаем хорошо, многое наизусть и перечитывать без особой надобности не приходится сколько еще на свете непрочитанных книг. Но здесь была та самая особая надобность. Я устроился у окна на диванчике с высокой спинкой, еще от старых времен, когда жили здесь корабельные мастера, и хорошо мне было, а за окном продолжалась непогода, гудел ветер, дребезжали стекла, стучала капель. Там непогода, а здесь домашнее тепло и уют и книга в руках.

Книга сама раскрылась на первых главах "Онегина", я поначалу не был расположен, искал чего-то другого, но после первых же строф втянулся. Отрывался, смотрел в окно, залитое стекающими каплями, удивлялся и пытался что-то осмыслить, что накапливалось в душе пока неопределимо.

Все, что я читал, то есть перечитывал, вроде бы было бесконечно далеко от мира, в котором я находился. Вроде бы так. И дождь за окном, и бревенчатые стены, и домишки деревни сквозь заплаканное окно. И в то же время входило ощущение большого русского мира, в котором находишься, в котором живешь... и это было соединяющее тот поэтический мир с окружающим реальным природным миром. Совершенная простота и легкость поэзии соотвечали простоте и легкости восприятия окружающего, природного, зримого. Все это складывалось одно с другим, складывалось в душе, но передать словами я бы не мог, да и как?

А Пушкин передал и потому может читаться в забытой поморской деревне и хорошо читаться. Он писал вроде бы совсем о другом, нездешнем, порой ни о чем, разбрасываясь и отвлекаясь, а получалось обо всем, все соединялось в одном единстве, в русской душе. И воспринималось все другим, проясненным взором. Все или почти все места, афоризмы, крылатые слова, метафоры, все известные, заученные наизусть, открывались заново. И как в детстве, читая эпизоды дуэли Онегина с Ленским, зная исход, хотелось, чтобы этого не было, не было этой трагической нелепости, недопустимой, мальчишеской на сегодняшний взгляд. И вся история с нелепой дуэлью и любовью барышни уездной была бы только сюжетом, если бы не сама поэзия, ее звучание во всем: в картинах, рассуждениях, отступлениях, иронизмах, замечаниях а propos, за которыми встает то большее, что получилось, и не просто "энциклопедия русской жизни", это звучит сухо, натянуто, а тут вдохновение, тут душа это энциклопедия русской души, воспринимающей свой родной мир.

Вроде бы совсем другой мир, который давно ушел и невосстановим мир усадеб, уездных барышень, порхающих ножек, разочарованных героев, казалось бы, абсолютно чуждый окружающему меня миру простому и природному, миру деревенскому, крестьянскому, но, читая, этого не ощущаешь, потому что все это один мир. Он другой, если сравнивать внешне, исторически, и он тот же самый, свой, с теми же чувствами, переживаниями, картинами природы, со всем, что понятно и наглядно, а не будь этого, ничего бы не было и не было бы упоения поэзией мира, которая объединила в себе и прекрасные строфы, и мое бытие вот здесь, у моря...

Слышатся шаги по лужам, потом по ступенькам. Хозяйка снимает сапоги, мокрую одежду на мосту, входит в избу, говорит простое, очевидное:

Сидите? Вот дождь-то, сей год совсем залил... Пушкина читаешь? увидя в руках книгу. Пушкина все знают. Любого другого могут не знать, но Пушкина все. И продолжает: Вода-то уже к камню подошла... Темно-то как, прости Господи... зевает, прикрывая рот ладонью. Зажигает лампу, ставит на стол.

Значит, вечер. А вода к камню подошла к приметному камню посреди залива, и теперь быстро покроет песчаное мелководье. На море неспокойно, там кипят волны и с ровным шумом, который и в избу доносится, наползают на берег, расползаясь заплесками, которых становится все больше, пока они не соединяются между собой, и вот уже везде блестит вода, а весь залив покрыли белые кипящие валы.

Ах, море, море, ах, лампа-лампада... да не в цитировании ведь дело, а в том, что душа живет, ощутимо, как живет она, как ширится, как обнимает собой мир...

Боже, как все это прекрасно! Как хорошо, что есть Россия, ветер, дождь, Пушкин и Белое море, и деревушка среди трех скал!

Москва

© "Русская мысль", Париж,
N 4271, 27 мая 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»:
ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....