In memoriam

 

ПАМЯТИ
НАТАЛИИ СЕМЕНОВНЫ ФРАНК

27 июля в Лондоне скончалась Наталия Семеновна Франк. "Мама умерла светло и хорошо", сказал сын Наталии Семеновны, о. Петр Скорер.

В семье Франков, одаренной многими и разными творческими дарами, приближение к кончине и сама смерть не раз становились духовным событием, откровением какого-то нового, глубочайшего опыта. Так, Наталия Семеновна рассказывала о последних неделях жизни ее отца, Семена Людвиговича, которого изо дня в день приходил навещать владыка Антоний, тогда, в 1950 г., еще молодой священник. (Семья Франков участвовала в создании православного русского прихода в Лондоне: с Наталией Семеновной это первое героическое поколение уходит.) "Если бы, думая над моими трудами, я мог знать то, что знаю теперь!" говорил Семен Людвигович. Необычайное просветление пережил, приближаясь к смерти, брат Наталии Семеновны, теперь хорошо известный российскому читателю Виктор Франк: он тоже говорил о несравненной новизне и неописуемости того счастья, которое ему открывалось. Когда Наталия Семеновна рассказывала об их последнем опыте, которым они с ней, насколько это возможно, поделились, ее лицо менялось: его как будто освещал свет какой-то особой, торжественной убежденности. Это почти не метафора: на лице Наталии Семеновны смена внутреннего освещения, игра света были как-то наглядно различимы. Отец и брат оставили ее свидетелем их общения с таинственной реальностью любви.

Мне выпало счастье много раз каждый год в последние десять лет гостить в лондонском доме Натальи Семеновны и ее мужа Питера Нормана. Питер отставной профессор Лондонского университета, автор первого в Британии учебника современного русского языка, составитель лучшего русско-английского словаря, друг и переводчик русских поэтов (особенная его удача книга переводов из Арсения Тарковского, любимого в этом доме автора). Питер, как он говорил, "переехал душой в Россию". "Мне как-то скучно с англичанами", удивленно говорит он. Его русский безупречен и при этом никто, взглянув на него, ни на секунду не усомнился бы, что перед ним английский джентльмен чистой воды, какие, кажется, остались только в старинных романах. Сам их дом на тихой улице зеленой лондонской окраины Голдерс-Грин поражал гостя удивительным соединением двух стихий: английской и российской. И две эти, такие характерные сами по себе стихии ни малейшим образом не диссонировали. Два образа просвещенности и благородства, два облика приветливости. В этом доме мне всегда казалось, что порознь каждая из этих стихий Европы и России, в общем-то, беднее, что для обеих лучше так, вместе. Российская гибкость и британская прочность.

Поэзия, живопись, мысль были для жителей дома не профессиональным занятием, а самим воздухом. Так же, как их вера была не предметом разговоров и особой "практики", а простым обыденным образом жизни. Дом населяли чистые и сосредоточенные работы Леона Зака, брата Семена Людвиговича, основной темой которых было переживание света. Своеобразнейший художник, высоко ценимый во Франции, где он жил и работал, Л.Зак прискорбно мало известен в России. Сама Наталия Семеновна владела искусством старинного русского шитья. Один из шитых ей покровов она подарила в православный храм в Эксетере, где ее сын Петр Скорер, диакон и еще год назад глава отделения славистики в Эксетерском университете, создал англоязычную православную общину. Скольких гостей из России видел этот дом! Скольким беженцам здесь помогли, о скольких гонимых в Советском Союзе заботились... Во внутреннем дворе цвел сад, за которым следила Наталия Семеновна. И когда однажды пасхальным утром мы сидели там возле высокого куста роз, мне казалось, что я гощу на блаженных островах или в сказке Андерсена. Впрочем, хозяин полагал, что для окончательного счастья рядом недостает моря: "Я бы предпочел Карибское..." Наталия Семеновна пропустила эту реплику между ушей: она выбирала розы для праздничного стола.

Конечно, эта мирная старость венчала тяжелые, иногда страшные годы скитаний и бед, которые Наталия Семеновна пережила, как все изгнанники из России:

Поколенье, где краше
Был, кто жарче страдал.

Старость? Несомненно, богатая всем собранным за жизнь душевным богатством старость. Но первое очарование Наталии Семеновны было для меня все же в другом: в ее немеркнущей юности. Она смотрела на вас тем же взглядом, который смотрит с ее гимназических фотографий: открытым, готовым к удивлению, ярким, блестящим, который минутами вспыхивал еще ярче. Так он вспыхнул, когда обсуждалось решение внучки Ксении ехать с Красным Крестом на воюющий Кавказ решение, вызывавшее ужас у всех московских знакомых. Наталия Семеновна с азартным огнем в глазах воскликнула: "Молодец Шуша! В ее возрасте я бы тоже что-нибудь такое выбрала!" Да, подумала я, чтобы молодость нас не покинула, нужно самому ее не покидать...

В ноябре прошлого года мы простились с Наталией Семеновной, как обычно, на пороге дома, и мне не пришло в голову, что это наша последняя встреча. И теперь с прощальным поклоном я повторяю: "Спасибо вам за все, Наталия Семеновна!"

ОЛЬГА СЕДАКОВА

Москва

© "Русская мысль", Париж,
N 4281, 05 августа 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....