ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

ПАМЯТИ ДМИТРИЯ СЕРГЕЕВИЧА ЛИХАЧЁВА

Совесть это основная память"

      "Море становилось торжественным и значительным, когда еле слышно через воду долетал звук тяжкого колокола Исаакия", вспоминал о Финском заливе Дмитрий Сергеевич Лихачев в одном из очерков о первых годах своей жизни. Мальчиком он бегал по утрам на берег моря "послушать Исаакий", "пока пляж еще не наполнится людьми".

      А было это до начала Первой Мировой войны верстах в сорока от Петербурга, в Куоккале, куда каждый год уезжал он с родителями на лето. "Если погода безветренная, особенно утром в предвестии жары, то, прислушиваясь, на берегу можно было слышать как бы басовитые гудки... звон большого колокола Исаакиевского собора".

      Это было в те годы, когда Анна Ахматова, неподалеку от могилы которой на сельском кладбище в Комарове (не более чем в четырех километрах от Куоккалы его детства) похоронен теперь Лихачев, еще не назвала купол Исаакия "облаченьем из литого серебра". В те дни, когда, как потом напишет Ахматова в "Поэме без героя", "не календарный Настоящий Двадцатый Век" действительно еще только лишь приближался, Мандельштам был начинающим поэтом, Набоков (кстати, он ходил в ту же церковь, что и Дмитрий Сергеевич: "Значит, мы встречались с Владимиром") почти ребенком.

      Жизнь Лихачева началась в совсем другой (во всех смыслах этого слова) России, звуки которой тоже были совсем не такими, как те, что мы слышим вокруг себя сегодня. Считая, вопреки точке зрения многих современных лингвистов, что мысли "вне ее выражения в языке" не бывает, и видев в поисках слова поиски мысли, а главное, всю свою жизнь занимаясь литературой и языком, Дмитрий Сергеевич, однако, огромное значение придавал именно звукам. Колокольному звону, конскому ржанию, звуку тишины, которая "каждый раз разная" и "всегда особая".

      "Звуки Петербурга! Конечно, в первую очередь вспоминаешь, рассказывал Дмитрий Сергеевич в очерке "Из воспоминаний", цокание копыт по булыжной мостовой... А потом мягкий, еле слышный звук катящихся колес по торцам и глуховатый "вкусный" топот копыт по ним же там, за Литейным мостом". Это звуки совсем иной исторической эпохи, живым и мудрым свидетелем которой был Лихачев для всей сегодняшней России.

      И, быть может, именно потому даровал ему Бог столь долгие годы, чтобы он успел всем рассказать все, что считал нужным, ибо он был человеком, который запоминал все, в том числе и то, что другие старались забыть, считая, что помнить об этом опасно или неактуально. Дмитрий Сергеевич дожил до того дня, когда слушать его начали не только в узком кругу студентов и аспирантов его отдела в Пушкинском Доме, но действительно все и повсюду.

      Лет пятнадцать тому назад он открыл для себя новый жанр заметок без начала и конца, отрывочных размышлений, дневниковых записей, фрагментов в стиле Розанова или Паскаля. В основу такой заметки или фрагмента мог лечь спонтанный ответ на вопрос, заданный во время лекции или встречи, казалось бы, случайная мысль или реплика.

      Воспоминания, не изложенные в хронологическом порядке, но всегда отрывочные. (Лихачев упорно отказывался "вытягивать воспоминания в линию рассказа", ибо считал, что "больше всего неправды именно в этих связках между яркими воспоминаниями, в обобщениях, в попытках восстановить в памяти "а что же было потом"".) Так появились "Письма о добром и прекрасном", "Раздумья", "Заметки и наблюдения", а также вышедшая в 1996 году совсем маленькая книжечка "Без доказательств". Название последнего сборника афоризмов не совсем верно. И вот почему.

      Все эти книги родились как своего рода marginalia заметки на полях тех книг, над которыми работал Лихачев в течение всей своей жизни, "Текстологии", "Поэтики древнерусской литературы", книги "Человек в литературе Древней Руси" и других. Такова специфика труда современного ученого (в особенности сформировавшегося в советских условиях), что, работая над текстами изучаемых им авторов, все замечания личного свойства, он, как правило, оставляет для разговоров с друзьями или просто отбрасывает.

      Дмитрий Сергеевич от этого пути отказался и стал эти замечания фиксировать. Если задуматься, то все его максимы доказаны, причем блестяще, в тех фундаментальных трудах о человеке Древней Руси и его культуре, которые уже давно стали "достоянием навеки" (используя выражение Фукидида) мировой науки. Однако доказаны они не только в его книгах, но и его жизнью. Лихачев был единственным беспартийным гуманитарием в Академии наук СССР. В 1975 году, когда ему было предложено "исправить подмоченную репутацию", подписав коллективное письмо против А.Д.Сахарова, он от этого сразу же отказался и в тот же вечер был жестоко избит в подъезде собственного дома.

      А до этого были Соловки, где Дмитрий Сергеевич пробыл четыре с половиной года и чудом избежал расстрела. Последний соловчанин, академик Лихачев скончался через 60 лет после того, как Соловецкий лагерь особого назначения прекратил свое существование, скончался 30 сентября, в тот самый день, когда празднуется память святых Веры, Надежды и Любови в день Ангела горячо любимой и трагически погибшей дочери Веры.

      "Чему я научился на Соловках? Прежде всего я понял, записал Лихачев в одном из дневниковых фрагментов, что каждый человек человек. Мне спасли жизнь "домушник" (квартирный вор) Овчинников и король всех урок на Соловках Иван Яковлевич Комиссаров, с которым мы жили около года в одной камере". Действительно, Дмитрий Сергеевич умел видеть жизнь в ее "человеческом" измерении. Это проявлялось и в науке, примером чего может служить его, быть может, лучшая книга "Человек в литературе Древней Руси", где показано, как раскрывается в конкретных текстах древнерусских книжников (зачастую вопреки средневековому литературному этикету) неповторимость и красота человеческой личности. Проявилось это и в его общественной деятельности.

      Лихачев был убежден в том, что "без памяти нет совести" (бл. Августин). Он считал, что "совесть это основная память, к которой присоединяется моральная оценка совершенного дурно". Подчеркивал, что "совесть всегда исходит из глубины души" и поэтому просыпается в нас вне зависимости от нашего желания или волевых усилий, что она "грызет" человека изнутри его самого и, в отличие от представлений, например, о чести, которые нередко бывают совершенно ложными, ложной не бывает, но при этом постоянно и настойчиво связывал совесть с памятью.

      Забывание, забвение, отказ от памяти о том, что было с тобой, со страной, с людьми вокруг и так далее, вот что приводит к утрате совести и более всего разрушает человека. Нравственной оседлостью называл Дмитрий Сергеевич ту укорененность человека в истории и в жизни в целом, вне которой, как он считал, мы в сущности неспособны оставаться людьми. Именно эта "укорененность" делает человека способным "жить интуитивно "по велению совести", не задумываясь находить всегда правильные решения, не заглядывая в книжки".

      В одной из своих записей, указывая на то, что витражи и фрески в средневековых храмах зачастую "бывали так высоко, что их нельзя было разглядеть", и поэтому были для зрителя "невидимы", Дмитрий Сергеевич замечает: "Следовательно, архитекторы, скульпторы, витражисты и фрескисты творили для Бога, для правды, а не для зрителя, который часто не мог разглядеть детали". Доброделание есть служение человеку, творчество правде и Богу.

      А "разглядеть детали" на древней фреске? В жизни всегда настает момент и для этого. Иногда через много столетий после того, как фреска была написана. В своих научных трудах новопреставленный Димитрий Сергеевич учит нас именно этому. Любой текст прочитывается в тот момент, когда он оказывается абсолютно необходимым для потомков как лекарство, как спасательный круг, как огнетушитель на пожаре. Но уже теперь видно, как много сделали его "беспартийная" и тихая, а во многом и респектабельная (одно из любимых его словечек) наука, и его негромкое служение для того, чтобы мы возвратились к ценностям, казалось бы, утраченным навсегда.

Свящ. ГЕОРГИЙ ЧИСТЯКОВ


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4287, 07 октября 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....