ВОПРОСЫ ЭКОНОМИКИ

 

БЕЛОЕ ДЕЛО «СЕГОДНЯ»

16 октября газета "Сегодня" отдала целую полосу материалам, связанным с событиями 80-летней давности времени наибольших успехов деникинских войск в противобольшевистской борьбе. Главная тема: отчего белые не победили, и что стало бы с Россией, если бы они все-таки сумели одолеть противника. На одной полосе сошлись мнения профессиональных историков, журналистов и людей, от этих предметов далеких, поэта, следователя и адвоката. Сошлись и без труда сложились в уютную и непротиворечивую картину, ничего, кроме недоумения, не вызывающую.

Обидно, что масса материалов о том времени, ставших доступными с конца 80-х, не только не помогают увидеть в нем часть истории страны, но и не гарантируют трезвости, которой было не отнять у самих участников событий. Герои Гайто Газданова говорят: "И, кроме того, фронт уже у Орла, а войска Колчака подходят к Волге. Это ничего не значит. Если ты останешься жив после того, как кончится вся эта резня, ты прочтешь в специальных книгах подробное изложение героического поражения белых и позорно-случайной победы красных если книга будет написана ученым, сочувствующим белым, и героической победы трудовой армии над наемниками буржуазии если автор будет на стороне красных".

Едва начиная забывать об одной крайности, не хотелось бы впасть в другую, тем более что речь идет не только о далекой и не выпавшей на долю белых военной победе, но и о будущих ее следствиях нашем настоящем. Пишущим в упомянутом издании кажется, что оно должно рано или поздно состояться в таком виде, словно эта победа была. Вопрос, как видно, все еще остается: белые или красные? Отчего те, а не другие? Газданов, сам воевавший на стороне белых и от этого позже не отрекшийся, устами человека, который называл себя "офицер и консерватор в известном смысле и, помимо всего, человек с почти феодальными представлениями о чести и праве", отвечает: "Правда на стороне красных". Газдановский дядя Виталий, несмотря на то, что "фронт у Орла", и не предполагает, что будущий автор станет описывать победу белых армий. Отчего?

Главная причина, пишет Валерий Шамбаров, колоссальное неравенство сил. Цифры красноречивы: пара сотен тысяч с одной стороны, миллионы с другой. Миллионы эти большевики черпали из пассивного большинства, нейтрального в любом конфликте. Черпали с помощью карательных отрядов, угрозы голода, "тотального террора". Для автора статьи само собой разумеется, что белые поступать так не могли: "для этого им самим пришлось бы превратиться в большевиков". Всё, образ создан, можно сколь угодно его развивать. Жидкий фронт белых способен жить только при непрерывном наступлении, "на волне духовного подъема". Он продвигается к Москве, теряя связь с тылами, которые ко всему еще дезорганизуются бандами Махно. Перемирие большевиков с Польшей дает красным решающее преимущество, но, и заставив белых отступить, они не могут расчленить и полностью уничтожить фронт. Трагедия благородных людей, даже для собственного спасения не воспользовавшихся грязными методами.

Людей действительно незаурядных, и об этом статья историка Сергея Волкова (фрагмент из книги "Трагедия русского офицерства"). Слова красного Фрунзе и белого Юзефовича подтверждают героизм и невиданную стойкость малочисленных офицерских соединений, нередко целиком остававшихся на поле боя, полков и рот, "босых, раздетых, вшивых, нищих, великих духом". Это подлинная правда: не только генералы, но и молодые низшие офицеры по опыту знали, что соотношение один к пяти или семи не в пользу белых при том, что основные их силы составляли не казаки, а офицерские соединения, было вполне приемлемым для веры в успех. Один из артиллеристов корпуса, противостоявшего многотысячным массам буденновской конницы, писал: "Лучше бы дали нам полк Дроздовцев или Корниловцев с двумя батареями, и мы Буденного бы раскатали". Жертвенная гибель этих офицеров действительно трагедия. Помнить о ней надо, и новая Россия могла бы их память почтить. Но почтить честно, а не пытаясь создать новую легенду взамен старой.

Как, например, мог бы выглядеть памятник сражавшимся в феврале 1920 г. у Егорлыцкой, в "последнем большом кавалерийском бою в истории человечества", если помнить, что с белой стороны в нем принимали участие кавалергарды и коннргвардейцы те самые полки, которые в 1805 г. героически выдержали под Аустерлицем натиск французских кирасиров? Трагедия погибших здесь точка в долгой и горькой истории. Да, рядовые участники этого, как и других, сражений верили: "Эх, были бы тут Дроздовцы или Корниловцы, все случилось бы иначе". Мог ли знать писавший эти слова молодой офицер, что еще славней было бы, если бы там оказались все воины из этих, так называемых "цветных", полков.

Вот, что пишет генерал Врангель: "На одной из станций я встретил поезд: большое количество пульмановских классных и товарных вагонов охранялось часовыми Корниловского ударного полка. Из окон своего вагона я мог наблюдать, как в салон-вагоне первого класса, уставленного мягкой мебелью и с пианино у одной из стен, оживленно беседовали несколько офицеров-корниловцев". Это был один из множества поездов, набитых награбленным имуществом, отнятым, как тогда шутили офицеры, у "благодарного населения". Уж эти-то офицеры не были "голодными, вшивыми, нищими..." Не были ими и работники бессчетных штабов, контразведок, осведомительных учреждений и тыловых служб, количество которых превышало наличный состав боевых соединений. Отправить хоть часть из них на фронт безуспешно пытались и Деникин, и Врангель. При этом последний писал о виденном трупе повесившегося от голода офицера, не пожелавшего с оружием в руках добыть себе у мирных обывателей пропитание. Война была гражданской и, следовательно, жестокой и беспринципной по существу. Взвешивать честь и бесчестие можно, только не забывая о том трагическом обрыве российской истории, который загнал кавалергардов на позиции под Егорлыцкой.

Еще важнее другое, о чем не могут не знать авторы публикаций в "Сегодня". Трагедия тех лет не только и не столько в том, что малочисленные отряды "великих духом" противостояли ордам красных, которые "перли как бараны", по выражению одного из белых артиллеристов. Вот Врангель, принимающий парад в Севастополе: "Войска проходили церемониальным маршем. Поношенная, обтрепанная одежда, землистые лица.., но весело и бодро отбивают шаг". А вот запись жителя Екатеринослава о приходе красных: "По улицам города стройными рядами прошли русские люди, в русских шинелях, с русскими винтовками на плечах... А впереди советских рот нормальным пехотным шагом шли наши русские поручики, капитаны, усталые и мрачные". Вот красный артиллерист, бывший офицер, взятый в плен белыми. Его спрашивают, не почему он вообще стрелял по таким же офицерам, а почему он так хорошо стрелял. "Профессиональная привычка", отвечает тот. Кадровых офицеров у красных было не меньше, чем у белых, и думать, что все дело здесь только в терроре и безнравственности, по меньшей мере наивно.

В Москве после октябрьских событий обьявляется регистрация офицеров идут многие тысячи тех, кто в ходе недавних боев мог решить исход событий. Они, вооруженные, оставались дома. Дома сидели и десятки тысяч киевских офицеров, позволивших бесчинствовать в городе шеститысячному корпусу красных. Можно ли было предвидеть это тогда, когда люди, прощупывавшие возможность заговора против Николая в 1916 г., были поражены полным отсутствием у офицерства "преторианских" чувств? Или тогда, когда никто не захотел защищать временное правительство?    [Иллюстрация: "Поход на Москву". Штаб 2-го офицерского стрелкового ген. Дроздовского полка. Станция Ворожба. 29 августа 1919.]

Значительная часть будущих белых еще до гражданской войны пережили разочарование в истончившейся до скорлупы монархии со всеми ее идейными и бюрократическими атрибутами, а затем и в либерально-социалистическом европеизме "временных". Они шли воевать за "единую и неделимую", против варварства и террора, из чувства долга и чести. Никого, кроме них самих, эта позиция увлечь за собой не могла. Честь или бесчестие, а им приходилось грабить, ибо никакого регулярного снабжения не существовало, расстреливать, ибо очень часто кормить и вливать в свои части пленных было невозможно. Оборванные и измотанные люди нередко грабили и расстреливали с упоением. Про "единую и неделимую" нечего было говорить ни с донцами, ни с кубанцами, ни с коренными русскими в Сибири да и в остальной России.

Там, где красные еще не набезобразничали, например, в Сибири, население враждебно встречало мобилизацию белых, пишут авторы "Сегодня". Оно не просто враждебно встречало оно стихийно сбивалось в отряды партизан, от которых белые терпели не меньше, чем от красных. Им дела не было и не могло быть до "благородных надежд адмирала Колчака" (Белла Ахмадулина). Газета пишет о добровольчестве, движении жертвенном и идейном. Да, но белые армии на нем не строились. Деникин пишет: "Многие шли по убеждению, но еще больше по принуждению". Сами белые признавали, что с убеждением дело у них обстояло плохо: завоеванная Деникиным территория с населением 40 млн. человек полноценной армии не дала. Политическая линия "непредрешенчества" и желания определить судьбу страны после победы "соборной волей русского народа" не могла иметь успех ни у офицерства (за "учредилку" умирать не хотели), ни у самого народа страны, где "маленькие уездные Александровски, Павлограды и Бахмуты жили своей отдельной жизнью... и быстро катились к самой страшной анархии... создавая для себя особые, им выгодные законы".

Можно было бы сказать несколько слов и о собственно военной стороне дела, но, как кажется, это лишнее. Жертвенность и благородство лучшей части не только офицерства, но и интеллигенции, студенчества и пр. вовсе не умаляется тем, что война видится не битвой "белой рати" с красной нечистью, а тем, чем она и была, кровавой смутой, где с обеих сторон хватало всякого, и началось это всякое вовсе не как следствие гражданской войны, а до нее. Вот лишь один документ послефевральского времени о действиях местной власти, верхушку которой представляли образованные и европейски мыслящие либералы: "Я, революционный начальник милиции такого-то района, допрашивал сего числа гражданина такого-то села в качестве обвиняемого в краже, но последний виновным себя не признал. Считая, что лучшее доказательство виновности это собственное сознание, каковое обвиняемый отказывается дать, я нашел целесообразным подвергнуть его пытке, для чего мною тогда же было приказано принести соломы, запалить ее и жечь обвиняемому пятки". Следует приписка: "Пытка дала прекрасные результаты обвиняемый сознался". С кем оказался через некоторое время этот милиционер с белыми или с красными? Шансы совершенно одинаковые.

Отчего же сбывается предсказание газдановского дяди Виталия и нас пытаются одарить новой легендой, на сей раз написанной "белым по красному"? Ответ прост: чтобы встроить историю России в схему, согласно которой у страны в самый последний момент отняли приз за двухвековые мучения и не дали ей пойти по европейскому, нормальному пути развития во главе с людьми, которые смогли бы обеспечить то, что Игорь Бунин называет "преемственностью элиты". Авторы статьи "Стала бы Россия "Островом Крым..."", анализируя гипотетическую возможность победы белых армий и ее последствия, осторожно признают, что "идиллии ни при каком варианте не получалось". Белым пришлось бы решать во многом те же задачи, что решали большевики: противодействовать распаду страны, проводить земельную реформу и т.д. И, как правильно отмечает Игорь Бунин, без всякого сомнения при поддержке авторитарного режима. Историческая трагедия России во многом обьяснялась крушением прежней идеологемы ускоренной модернизации страны, направленной, как и при Петре, на развитие государственно ориентированных секторов экономики. Россия должна была в той или иной форме сохранить свое влияние в Европе и мире и, решая эту задачу, сталкивалась с труднопреодолимым противоречием. Остаться сильной в Европе она могла только как анти-Европа в политике и народном хозяйстве.

Либералы милюковского типа, пытавшиеся перевести политическое развитие страны в действительно европейское русло, и националисты вроде Столыпина, стремившиеся обновить основу экономической жизни народа, даже враждуя в Думе, делали по сути одно и то же дело. Они забыли Герцена, который оттого и строил утопии общинного социализма, что не только видел неприемлемую для него сущность европейского буржуа, но и понимал, какой долгий путь придется пройти России, чтобы этого самого буржуа породить и выпестовать. "Нормальной" России требовались на этот путь десятилетия, если не больше, но соответствовать требованиям европейской политики надо было немедленно. Это положение только усугублялось бы послевоенной разрухой и гражданской войной. Для исправления его люди вроде Деникина и офицеров подчиненных ему полков явно не годились. Новым режимом они были бы сметены точно так же, как были сметены революционеры-идеалисты из среды большевиков. Кстати, рост ультрамонархических и прямо фашистских настроений в среде российской военной эмиграции (в значительной степени ставшей пролетарской) несомненный факт.

Политическая система стала бы адекватной требованиям экономики, и началось бы эффективное развитие рынка, пишет Ирина Хакамада. Став адекватной требованиям экономики, политическая система не смогла бы удовлетворять требованиям самой политики, как она сложилась в России веками. Переносить центр тяжести пришлось бы опять же десятилениями.

Преемственность элиты? Читателей "РМ" нет необходимости убеждать в невосполнимости потерь, нанесенных русской культуре красным террором и большевистской властью. Но преемственность? Элиты, внутри которой одни поручики и капитаны стреляли в других поручиков и капитанов? Элиты, среди которой во время войны из тактических соображений удерживались политические лидеры либерального толка, обреченные на репрессии после гипотетической победы? В стране, которая выбрала в Учредительное собрание социалистов различной ориентации, одинаково ненавистных гипотетическим победителям? Игорь Бунин ближе к истине, когда говорит, что модернизация могла бы носить в России экономический характер, примерно как в Испании XX века. Но Испания прошла через своего рода фашизм, и если бы такой путь был сужден громадной и отягощенной собственным величием России, то фашизм в ней был бы вовсе не испанским. Так или иначе, либеральная утопия не вырисовывалась.

Именно в память погибших не стоит проецировать ее в прошлое. Они противостояли страшной действительности как могли. Нам остается сделать ее частью истории страны, а не мифологии скоропортящейся элиты.

СЕРГЕЙ ШКУНАЕВ


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4292, 11 ноября 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....