ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Асар Эппель

ЦЕЛЫЙ МЕСЯЦ В ДЕРЕВНЕ

В пяти километрах отсюда, в Этуа, жил Рильке. Пошли, ффиона, поищем его дом! говорю я.

Именно так с двумя "ф" следует писать имя ffiona. Оно валлийское. А с маленькой буквы потому что так предпочитает его носительница. Спотыкаясь на строчном начертании и двух несусветных "фф", привыкайте и вы тоже.

Мы с британской беллетристкой ффионой и еще тремя коллегами проживаем в сельской швейцарской местности в имении издателя Ледиг-Ровольта, чья красавица-жена, пережив мужа и дожив до глубокой старости, отказала усадьбу писателям. Их международным отбором озабочен особый совет, назвавший постояльцев августа и теперь ублажающий нас в лице домоправительницы Кристины молодой актрисы, закупающей провизию (какую пожелаем) и готовящей ужины, куда полагается являться к восьми. Это наш единственный долг.

В старинном шато всё, как при владельцах, хозяйкины бигуди и шляпы, редкостная мебель, драгоценные безделушки, мобили скульптора Тангели, живопись Мунка. Возле дома лужайка, срывающаяся к дороге, и с получающегося косогора скатывается огромный валун. Так пострижен куст. Назло Сизифу охота вкатить его обратно. Что и делаешь, но за письменным столом, пребывая в убеждении, что сочинительство труд не Сизифов.

Здесь тебе даровано прожить месяц. Потом в аэропорту на твой паспорт даже не глянут улетайте, мол, откуда прилетели. Попроживали и хватит.

А в здешних местах кто только не проживал. Тут и чаплинское Веве, и набоковское Монтрё, да и на моей двери стоит "Набоков", причем Кристина уверяет, что он в этой комнате жил несомненно. Возможно. К своему издателю Ровольту Набоков, конечно, наезжал, и для ночлега хозяин уступал ему собственную спальню. Больше негде. Можно бы и в библиотеке, но там нет нужных ночующему удобств. Туда, вероятно, откочевывал сам хозяин.

Рильке же пребывал в Этуа, куда мы с ффионой и отправляемся. Но сперва о здешнем бытованье.

Актриса Кристина боготворит нашего Анатолия Васильева и, узнав о моем с ним добром знакомстве, дарит меня почтением и дружбой, хотя с остальными Кристина тоже обворожительна и дружелюбна.

Ужины она, как сказано, сотворяет самолично, но с помощью своего помрежа сицилианки Стеллы Ле Пинто Бенсалем (у Стеллы муж араб, отсюда окончанье фамилии). За месяц эти ужины ни разу не повторенный кулинарный апофеоз. При свечах и с правильно поданным вином.

Назвав столько звучных имен, сообщу, что фамилия Кристины Кандаурофф (тут сдвоенное "ф" на конце), ибо отец швейцарки Кристины рожденный в Сеуле русский человек. По-русски Кристина знает слова четыре. Это от парижского дедушки, которого она обожала.

Вообще прежние россияне плюс соотечественники нынешние нет-нет и возникают. Вот на женевском тротуаре приземистый господин на вопрос о дороге, уловив мой акцент, снисходительно (сам-то он женевец!) толкует: "Пойдешь типа вон туда и свернешь типа туда вон". Сынок женевца взирает при этом типа высокомерно.

От их фени отличается слог навестившей нашу обитель величественной княгини Волконской, тетки Андрея Волконского, создателя "Мадригала", открывшего нам когда-то немало превосходной музыки. Я разглядываю перстни на княгининых руках и удивляюсь ее неграссирующей речи ("маму мой русский "эр" очень заботил"), что у давних эмигрантов редкость, особенно во франкофонной среде а мы как раз во франкоговорящей Швейцарии. Но об этом ниже.

Я, конечно, стараюсь соответствовать. Говоря о достойном упокоении останков государя, пользуюсь словом "погребение", а не получекистским "захоронение", коим на ее родине оперировали все средства массовой информации. Почему чекистским? Словом "захоронение" пользовались и до чекистов, когда закапывали, скажем, погибшую от эпизоотии скотину? А потому, согласитесь, что, зарывая растрелянных и замученных в палаческих своих рвах, людских слов "похороны" или "погребение" органы употреблять не желали.

А разве государь только сейчас умер? недоумевает княгиня...

...Когда выходишь с веранды, где ужинал, попадаешь в вечернюю Швейцарию, в местность между Женевой и Лозанной, где климат, как в Сочи, но не влажный. За месяц экран компьютера даже не запылился в Москве вблизи Садового кольца он обрастает мохнатыми молекулами за день.

Выходишь, значит, в первый вечер и узнаёшь, что мерцаемое под луной верстах в пяти Женевское озеро, а мерцаемое за ним Франция. Город Эвиан-ле-Бен.

Ночное небо у нас с Женевой общее, на нем бессчетно чистых звезд, меж которых ползут цветные огонечки. Это на женевский аэропорт, и оттуда летят самолеты. А еще ночные небеса играют заревами обожаемых тут фейерверков.

За озером, в Эвиан-ле-Бене, фейерверки тоже обожают, но француз, он же нетерпелив, и потешные огни к четырнадцатому июля были пылко отбабаханы накануне, когда Франция выиграла футбольный чемпионат мира.

Швейцарцы степенней, и национальному дню в нашем селении салютовали вовремя. Сперва выслушали речи местных властей. Потом те сказали: "А теперь споемте патритическую песнь!" и все как смогли запели. А потом уже стали пускать огни и шутихи и жечь на особом помосте костер. Заполыхали костры по окрестным холмам тоже. Получилось здорово красиво.

А во дворах и возле костра реяли флаги Швейцарской конфедерации: белый крест на красном полотнище.

Но что мы вообще о ней знаем? Что Карамзин заезжал к Лафатеру раз. Что Суворов перешел через Альпы два. Что Ставрогин "как Герцен записался в граждане кантона Ури". Что в одесском кафе Фанкони о чей-то хребет сломали кий, и хотя фамилия Фанкони представляется нам итальянской она швейцарская. Добавим сюда женевскую улицу Франца Лефорта, чье имя носит в Москве Лефортово, ибо симпатяга, авантюрист и любимец Петра как раз уроженец Женевы.

А город этот нет чтобы ограничиться знаменитым озером с белыми парусами и шумными птицами так через него бежит еще и широкая французская Рона. Мало им французских магазинов, французских мод и французских рестораций, они еще вздумали обзавестись достославной французской рекой! По-моему, это уже роскошь.

Оттого на набережной в шикарных отелях бессчетно арабских шейхов. Как мы когда-то в Крым, так они в Женеву. Взять, скажем, того, который разъезжает взад-вперед в белом открытом роллс-ройсе с компонентами декора, отлитыми из чистого золота, или понаблюдать азарт приобретений на лицах арабских дам в супердорогих магазинах. Правда, иногда лиц не увидать. Скажем, в аэропорту за кинокрасавцем в безупречном светлом костюме, но в туфлях старика Хоттабыча на босу ногу, гуськом семенят четыре положенных жены в глухой черной одежде. Потом он куда-то отлучается, а вся четверка сидит рядышком на стульях, и если у троих обозримы лица и руки, то у четвертой самой, наверно, любимой руки в глухих перчатках, а лицо закрыто не шифоновой занавесочкой, но тем, что мы видим на наших омоновцах. Этой, похоже, юной жене три недозагерметизированных супруги что-то советуют, а она кормит младенчика не защищенной от посторонних взглядов маленькой белой грудью. Меж тем возникает глава семейства элегантный наш Хоттабыч, и к нему с воплями "папа!" кидается множество детишек, подталкиваемых каждый своей мамой...

Хотя селение, где мы проживаем, опрятнейший городок (один из жителей по выходным дням протирает со стремянки каждый листок плюща на стене своего дома), оно все-таки деревня. В первый же вечер улавливаешь знакомый буколический запах. Ну да навоз. Значит в преизбытке мухи, для борьбы с коими в ходу обыкновенные мухобойки. Есть в докучливых количествах и комары. От них хороши швейцарские фумигаторы, так что спишь с открытым окном и ни один не влетает. Зато нет слепней и оводов, хотя на околице, откуда слышится навоз, огромные старые хлева и конный завод, а дальше выгоны, и, когда выгоняют коров, в хлеву звучит Моцарт, а точнее "Eine kleine Nachtmusick". Одна из коллег американская писательница убеждена, что это ради нагула и продуктивности, но я для себя решил, что Моцарт любимый композитор здешнего пастуха.

Да, это деревня. Выпасы и выгоны, поля, фермы. Однако в телогрейках сельчане не ходят, они ездят в сверкающих автомобилях и выращивают цветы. Все здороваются. Даже дети. Правда, дети они дети и есть. Дети здороваются не всегда.

А некоторые, кто поотвязанней, сходятся вечерами под навесом автобусной остановки. Очевидно, местные власти сознательно отвели подросткам хулиганского возраста этот закут. Стены там разрисованы как надо, валяются банки из-под пива, слышны рваные голоса и девчоночий хохот. Туда собирается и цветная молодежь она в нашем селении живет при конюшнях и на конюшнях же работает. Она в нашем селении наличествует в Швейцарии вообще много беженцев и переселенцев. Так что толстая негритянская барышня, оседлав мотоцикл позади шлемоносного паренька, с соответственным гоготом и грохотом (но в разумных пределах) носится в темноте по трем нашим улочкам.

Сами конюшни прекрасное и счастливое зрелище. Оттуда, наведя скребницей и прилаженной к пылесосу щеткой лоск на лошадей, выезжают всадники и всадницы, меж тем как в окошки денников тихо выглядывают прочие кони.

Я видел, как их куют. Двое кузнецов привозят в пикапе маленькую наковальню, сверкающие подковы, рашпили и молотки. Вместо горна небольшая электрическая печь. В ней для подгонки под вычищенное и подрезанное копыто раскаляется подкова. Конь стоит спокойно, поглядывая через плечо на коваля, завернувшего ему ногу. Тут же крутится пес, поедающий почему-то срезки с копыт. Все освещено августовским солнцем. Пахнет паленым. В конюшне играет музыка.

Что же до новых швейцарских граждан, ффиона, говорю я, то не напоминает ли вам вон та делянка подмосковный огород. Ах, вы не знаете подмосковного огорода? Это когда горбылины вместо забора, корыто с ржавой водой, драный полиэтилен и пырей с лебедой на невнятных грядках. Я решил, что это кто-то из наших вздумал вписаться в швейцарское огородничество, но оказалось беженцы из Сараева. О, загадочные славянские шесть соток!

...Когда к вечеру отправляешься пройтись, солнце еще высоко, а когда возвращаешься, долину пересекают долгие тени среди прочих от громадного дуба, лет пятьсот с изначальных времен швейцарского сообщества стоящего в поле. Тень его достигает дороги, где всегда на одном и том же месте, разложив подрагивающие крылышки, сидит на асфальте бабочка-ванесса. Зачем? я понять не могу, бабочку не спугиваю, но ворчу: нет, мол, на тебя ловца чешуекрылых Набокова!

Меня собрался навестить проживающий в Женеве мой друг, замечательный Симон Маркиш, и мы сперва никак не можем столковаться относительно места встречи (он нашего селения не знает), а потом спохватываемся: "Да у церкви же!" "Там и скамеечка есть подождать, у стенки противоположного дома!" радуюсь я догадке.

Церковь в нашем селении приятна видом и соразмерна. С положенным жестяным петухом на шпиле и травяным двором, откуда вид на поля обширней, чем отовсюду. Даже полоска Женевского озера и французские горы обозримы. Пока стояла жара, они сквозь дымку угадывались, а стало прохладней, объявились многоглавыми долгими кулисами, меняющими колера почище Хамелеона в Коктебеле. Заодно засверкал меж них и сахарный клык Монблана.

Часы на колокольне с боем. Сперва я решил, что они опаздывают, но, сверившись с Би-Би-Си, убедился, что бой своевремен швейцарские часовщики, они и есть швейцарские часовщики. Правда, запоздало долетает звон из городка Обона, но это потому, что скорость звука все еще триста тридцать три метра в секунду, а Обон все-таки в километре.

(Окончание см.: "РМ" N4298)


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4297, 16 декабря 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...      
Aport Ranker       [ с 01.01.2000:   ]