ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Анна Саакянц

ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ "МОГИКАН"

(О Нине Николаевне Берберовой)


(Окончание. Начало см. в "РМ" N4276)

Позже, из первого тома сочинений В.Ходасевича ("Ardis", 1983, с.309), я узнала, что Марина Цветаева очень любила "Смоленский рынок"; "она их везде и непрестанно повторяла", утверждал сам автор.

НН прочла еще несколько стихотворений Ходасевича: "Странник прошел, опираясь на посох...", "Элегия" ("Деревья Кронверкского сада..."), "Не верю в красоту земную...", еще что-то. Потом решительно заявила:

Я буду читать письма, которые я получила.

(Не сомневаюсь, что эта часть вечера интересовала ее больше всего.)

Первым был вопрос некоего школьного учителя:

Нина Николаевна, какими вы ожидали встретить соотечественников в Союзе? И какими они оказались здесь, в Москве? Вы ехали к нам, русским людям, выжатым и выжившим.

Не желая смущать человека, но и, конечно, не принимая несколько приниженного тона записки, НН отреагировала так:

Я отвечу. Я ничего не ожидала. Что я увидела я увидела. Я была счастлива увидеть. Но никаких предварительных мыслей осудить или восторгаться у меня не было. Самое интересное для меня вообще в мире люди, люди. Не пейзажи и даже не музыка; книги на втором или третьем месте. Но на первом месте стоят люди. Я и здесь увидела много людей и очень обрадовалась.

Потом НН спросили "в лоб": о годе и дне ее рождения. Она почти победоносно назвала 1901 год начало века, 8 августа.

Надо сказать, что публика в зале сидела самая разнородная; по лицам было видно, что не всем следовало приходить, хотя и понимающих, и литературных "лиц" было достаточно. Вопросы подчас задавались глупейшие; НН иногда реагировала на них с юмором, иногда сдерживала возмущение. Но в основном выносила их с олимпийским спокойствием, и ей, по-видимому, нравилось, что она могла рассказать о вещах, на Западе много лет уже известных, а в Россию проникающих с трудом, сквозь только что начавший приоткрываться "железный занавес", и притом подчас в нелепом, искаженном виде.

Отчего на самом деле умер Горький? было в одной записке.

НН ответила, что, конечно, "оттуда" знать обо всем, что происходило здесь, она не могла. Однако убежденно сказала:

Видимо, Сталин имел значение в этом. По воле отца народов, я думаю, ему дали яд.

Вопрос: "Как вы относитесь к России? Зачем она вам?"

НН явно была недовольна этим "зачем она вам?", но по обыкновению спокойно ответила:

Я счастлива безмерно быть здесь. Видеть людей... Насчет страны позвольте мне пока не высказываться: мы между двумя эпохами в пространстве (смех в зале), мне не хочется ни критиковать, ни восторгаться. Все это готово выскочить из меня, но я сдержусь.

На глупейший вопрос: "Чем русские масоны отличались от еврейских?" НН ответила: "Ничем", и перешла к своей книге "Люди и ложи".

Я писала эту книгу не как историк, а как современник, о людях, которых знала. В указателе книги 666 имен...

НН долго отвечала на вопрос: что она помнит о Керенском, которого хорошо знала. Она не сказала, что была с ним особенно дружна, но относилась к нему, как я поняла, сдержанно-справедливо. И потом долго и горячо опровергала легенду о том, что он бежал из Петрограда в женском платье, это все ложь, и она руку дает на отсечение, как было на самом деле. А именно: один английский секретный агент дал паспорт некоего сербского пленного, который ушел в Сербию, а английский дипломат паспорт пленного "зажал" (выразилась НН), фотография пригодилась Керенскому, так как имела сходство с ним. О чем Керенский сам и рассказал, хотя это и не единственный источник, это знали тогда многие (от иностранных дипломатов).

НН спросили о том, кто входил в группу меньшевиков, с которыми она, по чьему-то мнению, была знакома.

НН отвергла это предположение: это было невозможно, так как они держались обособленно, "кучкой". И сказала главное: у меньшевиков не было следующего поколения, "детей" (политических) и "внуков". На тех стариках, которые доживали свой век на Западе, движение окончилось. О самих же этих людях, сказала она, можно узнать из западных архивов. Там много материалов, докладов, речей.

Вопрос:

Что вы помните о процессе Кравченко?

НН ответила, что тогда, в 1949 году, она была репортером "Русской мысли" и прекрасно помнит это дело, которое продолжалось двадцать пять дней. "Все мои заметки целы в ящике в Принстоне".

НН взволнованно продолжала говорить о том, что больше всего ее потрясло. Приехали свидетели, в том числе бывшая жена Кравченко, и все давали клятву говорить правду. "Одна из самых острых минут. Самых драматических, которые я никогда не забуду, если я даже двести лет проживу, сказала НН, это когда важные лица с красными ленточками Почетного легиона и нобелевские лауреаты подходили к свидетельскому барьеру и под присягой утверждали, что никаких лагерей никогда не было и нету... Я вот рассказываю, и у меня сейчас даже немножко гусиная кожа появляется от того, что я видела. Это были действительно почетные бывшие министры, крупные журналисты (левая и коммунистическая пресса), которые весело свидетельствовали под присягой, что никто никого не терзает, не мучит и никаких лагерей не строит".

На вопрос о Федоре Раскольникове НН ответила, что сама она его не знала, однако знает всю эту ужасную историю, знакома с его вдовой. Был он, сказала она, "герой сильный, молодой, верящий в будущее всего мира, энтузиаст... Но он покончил с собой, он выскочил в окно в госпитале с четвертого этажа, без пяти шесть или без десяти шесть утром. Видимо, сиделка ушла, сменясь с другой сиделкой... он не мог вообще этого выносить совершенно, он с таким энтузиазмом, с такой силой молодости верил в будущее... Когда его подобрали, разбитого, вызвали жену, она была беременна на третьем месяце..."

Все подробности гибели Раскольникова, сказала НН, были известны лишь шести людям, среди которых была она.

Разумеется, на подобные вопросы можно было отвечать целый вечер и весь следующий день. В ответах НН в полный голос звучал ее характер, проступала незаурядная, сильная личность; над нею, казалось, годы были безвластны.

На неумный вопрос о том, как ей удалось за столько лет сохранить прекрасный русский язык ("спасибо вам за это", добавил автор записки), НН удивилась. Сказала, что никогда не было с этим проблем, что она писала о русской литературе. "Я горжусь: я первая написала об Олеше, когда вышла "Зависть". Когда была "оттепель", я погрузилась в теорию литературоведения, критику, языкознание... я преподавала литературу в Америке, я годами делала хронику советской литературы для газет..."

(А что мы знали обо всем этом, сидя за "железным занавесом"?..)

НН, конечно, запаслась немалым терпением, чтобы спокойно отвечать на благоглупости, содержавшиеся подчас в записках. Ее спросили: как она относится к "версии", что революция в России осуществлена в результате жидо-масонского заговора. НН рассмеялась, сказав: "Смех единственный ответ на это". Однако потом ответила серьезно. "Удивляюсь, как могут такие лжи существовать годами, годами, и вдруг опять начинается каждые двадцать пять лет, каждые тридцать лет опять". Повторила, что написала книгу "Люди и ложи". "Я работала в других архивах. Которые опять засекречены до начала будущего века". "Надо быть немножко сообразительней и почитать историю России чтоб это прекратилось".

Записка: "Спасибо за культуру, которую вы бережно хранили".

НН: "Она как-то хранилась сама. Не могу сказать, чтобы я ее бережно хранила". (Общий смех.)

Ваше отношение к творчеству Шаламова.

НН: "Ну конечно, положительное. Шаламов мученик. Человек, у которого талант, несомненно, большой".

Пришла записка о судьбе певицы Плевицкой, жены генерала Скоблина, связанного с похищением генерала Миллера (исполнение директив советского правительства, по словам НН), громкое дело 30-х годов, известное у нас все еще понаслышке.

Я была тоже на скамье прессы на этом процессе, начала НН и живописно описала Плевицкую. Она была актерка невероятная. Она шила платья у дорогих портных. А разговаривала приблизительно так (НН по-простонародному подперла щеку рукой, сгорбилась): "Да уж где мне, бабе, что-нибудь понять, о чем говорили. Ну, слышала, что говорили, а понимать не понимала". Она по-французски говорила и в дорогих магазинах платья покупала, но такую она завела манеру отвечать на вопросы.

На вопрос об Ирине Одоевцевой НН ответила, что знала ее очень хорошо в Петрограде, где та блистала, "она талантливая женщина". Но потом в Париже они почти не виделись, а после 1939 г. совсем. "У нас были какие-то совершенно разные слои в русской эмиграции"... Хотя с Георгием Ивановым она общалась; напомнила, что приводит его письмо в "Курсиве".

Глупая записка: "Был ли Троцкий масоном?"

НН даже вскинулась от удивления: "Троцкий? Ни в коем случае. Никто, ни один человек из большевистской партии не был масоном. Это абсолютно несовместимо". Рассказала с юмором, что за все время, что она занималась масонами, ей всего однажды попалась фамилия большевика, присутствовавшего в частном доме, где были масоны: Скворцов-Степанов. (Почему-то зал засмеялся.)

Долго отвечала на вопрос о Марине Цветаевой. Вот ответ НН, в точности.

"О Цветаевой. Один из крупнейших поэтов нашего века. И очень страшная судьба. Гораздо, еще страшнее, чем вы думаете. Очень страшная судьба. Что-то было в ней, по-моему, от рождения, что-то, что никак, понимаете, не удавалось, видимо, ей, когда она старалась вначале, в молодости ранней, а может, и не старалась, может, она думала, что это хорошо: такой быть... какой-то... страшно трудно ей было с людьми, как будто она действительно не была из нашего века, нашей планеты. Она не умела с людьми, она себя не видела, она себя не видела в перспективе времени. Это было ужасно несчастное, гениальное существо. Очень грустно. Когда я думаю о ней вот даже сейчас, я просто думаю, что это был один из самых, самых трагических случаев, которые я видела в жизни. Все выходило не так, всё и что-то было в ней, что как будто бы, понимаете, не давало ей возможности любить людей, просто дружить с людьми, просто работать, просто сердиться, все было не просто. Она сама как-то творила вокруг себя драмы, какие-то тяжелые моменты с людьми, и так далее. Сколько людей отвернулось от нее, постепенно просто от невозможности наладить никакого человеческого общения.

Гениальные стихи. Гениальные стихи. Сейчас я так счастлива: в Париже в каждом книжном магазине ее сочинения, поэзия и статьи все, все можно получить на иностранных языках... в Англии, в Америке... Но... это была очень тяжелая судьба".

На вопрос о Гиппиус и Мережковском НН ответила коротко, ибо много написала о них в "Курсиве". Сказала, что наблюдала их медленный уход, угасание "печально, но естественно"...

Тут ей подали груду записок; она сказала, что готова отвечать на них хоть до позднего вечера и лишь беспокоится, что устала аудитория:

Подайте мне знак, что довольно.

В ответ на вопрос о русской эмигрантской литературе:

Гениев не было, кроме Набокова... Для меня тот день, когда я прочла "Защиту Лужина", так же, как когда я прочла "Зависть" Олеши, были дни очень важные, то есть я поняла, что можно стать большим писателем: здесь, в Москве, и там. Набоков, конечно, замечательный писатель и, так сказать, из литературы не уйдет, а останется жить очень долго... Это было большое, большое событие в жизни эмиграции.

О Борисе Пастернаке: "Прекрасный поэт, прекрасный, огромный поэт. Но прозу не очень высоко ставлю. Для меня "Доктор Живаго" немножко старомоден, в традициях XIX века... Он больше поэт, чем прозаик".

Что вы скажете об отношении русской интеллигенции к Блоку?

Обожание. Не видела врагов.

Как родилось название "Курсив мой"?

Не была при родах. Не знаю. Просто я, так сказать, подчеркиваю сама, а не оставляю подчеркивание читателю. Может быть, так.

Как вы относитесь к Горькому? Кто он для вас?

Большой писатель в известный период своей жизни. "Клима Самгина", признаюсь, я не могла дочитать, никак. Мне было очень скучно. Он человек был XIX века. Мои родители тоже были XIX века люди. Он родился в год рождения моего отца. Его поколения люди все были людьми своего века, так что я относилась к нему с известным пиететом, но пищи так называемой духовной я от него мало получала. Но как человек он был все-таки очень интересен.

Каждый писатель несет свой крест. Был ли он у вас? Какие слова вы начертали бы на своем кресте?

(Этот вопрос, по-моему, не понравился НН.)

Крест мой был то, что я не жила в своей стране, я жила в чужих странах. Это был крест писателя русского. "Начертали на своем кресте"? У меня никакого креста я не предвижу. Будет кремация, больше ничего.

Когда пришла записка с вопросом о самом сильном потрясении в жизни НН, она опять осталась недовольна, сказала, что фраза эта ей непонятна, потому что потрясения бывают личные или мировые война, например... В этом вопросе, по ее мнению, есть что-то детское, и она неспособна ответить на него.

Еще вопрос: "Что побудило вас написать о Чайковском?"

НН ответила, что тому было три причины. Первая: она узнала от А.Н.Бенуа, что в Париже живут люди, которые знали Чайковского лично. Вторая: эти люди согласились встретиться с НН, тогда молодой писательницей, и рассказать ей многое, притом, сказала она, Рахманинов и Глазунов были весьма откровенны. (Впрочем, об этом она пишет в предисловии к роману.) А третья причина, призналась она, мода, мода на биографии; "живого человека не осталось ни одного, о ком бы не написали книгу"; в год выходило по 10-15 биографий.

В другой записке был вопрос, явно связанный с предыдущей темой:

Ваше отношение к гомосексуализму?

Самое либеральное, невозмутимо ответила НН. Явно было, она устала. Из публики раздались возгласы: "Почитайте стихи!"

Нету! задорно возразила НН.

Тут же возник Андрей Вознесенский с книжкой ее стихов в руках.

Как вам не стыдно! шутливо-ворчливо произнесла НН.

Однако стала читать, в своей манере, к которой мы уже привыкли, и прочла девять стихотворений: "Памяти З.Н.Гиппиус", "Две девочки", "Честно, весело и пьяно...", "Тазы, кувшины расписные...", "Летит на солнце легкий пух...", "На роковой стою очереди...", "Гуверовский архив, Калифорния", "Затерялся мальчик в Америке..." (посвященное Саше Соколову) и последние "Переводы с берберского":

1

Если ты тростник, я рыбак, и держусь за тебя,
Если ты крючок, я к тростнику прикрепляю тебя,
Если ты рыба, я крючок и хватаю тебя,
Если ты море, я лодка и скольжу по тебе,
Если ты дождь, я земля и пью тебя,
Если ты солнце, я туман и прячу тебя,
Если ты месяц, я туча и бегу по тебе,
Кем бы ты ни была, я иду в поединок с тобой и побеждаю тебя.

2

Давай посидим с тобой, как два леопарда.
Давай полежим с тобой, как два борца.
Давай постоим с тобой, как два аиста.
Давай полетим с тобой, как два орла.
Давай закричим с тобой от блаженства.
Давай помолчим с тобой от сомнений.
Давай уснем с тобой, как после ливня
Два бамбука засыпают, обнявшись влажно.

И думаю, довольно, заключила НН.

(Замечу, что эти стихи были ею написаны в 75 лет.)

Опять она стояла на сцене, беспомощно держа в руках букет с красными гладиолусами; ее окружили, приставали с вопросами, просили, вероятно, автографов. Не вынося никакой толпы, я покинула зал, не решившись подойти к ней...

3

Этот вечер сказал мне очень много о НН. Ее манера отвечать на вопросы, мгновенная живая реакция на любую реплику или записку, необычайный интерес, проявляемый ко всему, молодое чувство юмора многое можно было бы сказать по этому поводу. Но, пожалуй, "отправной точкой", главным в этой встрече, что подействовало на меня, была ее горячая речь (иначе сказать не могу!) о Марине Цветаевой. Сопоставление этих двух личностей отчасти поможет мне в попытке подобрать "ключ" к характеру НН, разумеется, только в попытке.

Прежде всего: НН располагала к себе людей (то, чего не умела Марина Ивановна.) Располагала, не прилагая к тому никаких усилий, не стараясь понравиться. Не "умничала", хотя была очень умна, когда надо сдержанно-насмешлива. Думаю, одну вещь она все же скрывала от других, а может, и от себя: свою глубокую внутреннюю лиричность. Чтобы убедиться в этом, надо внимательно перечитать некоторые стихи ее единственного сборника. Разве не примечательно, что в течение всего вечера, при такой "разношерстной" публике, никто не решился спросить НН о "личном" (романах, увлечениях и т.п.), хотя уже тогда всякие расспрашивания, допытывания на эту тему начинали входить в моду и даже считаться "хорошим тоном" в нашей своеобразно "раскрепощенной" стране...

Если, как считала НН, характер Цветаевой делал ее несчастной, то у самой НН характер, мне думается, был счастливым. Если, по Цветаевой, "жизнь это место, где жить нельзя", то, по Берберовой, жизнь это место, где жить не только можно, но и должно, и притом возможно дольше. Повторюсь: когда она собиралась купить себе прочное пальто на 10-15 лет (а ей было за восемьдесят), она твердо стояла на ногах именно на этой земле, в этом, ХХ веке, и никаком ином. Цветаева родилась "мимо времени" (ее слова) и утверждала, что "на том свету", "там, в поднебесье", истинная жизнь. Берберова никогда "не гналась" за веком, она уже отродясь ощущала себя в нем. Цветаева была вне всех эпох, всех времен. И это НН почувствовала в ней с удивительной прозорливостью, когда назвала Марину Ивановну существом другого мира, другой планеты.

Цветаева не любила молодежь, приводя тому разные причины. Берберову, напротив, тянуло к молодым, у нее были ученики, которые в ее присутствии, как мне рассказывали, не ощущали разницы лет.

Цветаева не выносила "техники", вплоть до обычного лифта, боялась и даже презирала "лакированный нуль" (автомобиль). У Берберовой автомобиль был предметом "домашнего обихода", который она, конечно, водила сама; в старости она работала на компьютере, к которому Марина Ивановна, вероятно, и близко бы не подошла, проживи она дольше.

Берберова страстно интересовалась людьми, просто людьми, умела с ними просто общаться, что вовсе не означает ее неразборчивости. Напротив, она признается, что даже Горький в смысле духовном мало что мог ей дать. Цветаева же как бы изначально, априори, избирала людей, быстро обольщаясь (таких было весьма немного). И даже этих, "избранных", могла оттолкнуть, развенчать, не только не скрыв, но даже подчеркнув разочарование. Потому что она сама их придумывала; НН, по-моему, не была на это способна, вполне трезво оценивая все и всех вокруг себя. Не потому ли ей было интересно жить?

***

После возвращения в Америку НН захворала: поездка все-таки оказалась слишком большой нагрузкой. К тому же она очень расстроилась и возмутилась, когда узнала, что деньги, предназначавшиеся за ее выступления, не дошли до российских адресатов, которым она просила их передать. Она возмущенно заявила, что больше никогда (!) не поедет в Россию.

В день своего 90-летия, 8 августа 1991 г., по рассказам друзей, НН была в бодрой, хорошей форме. Скончалась в Филадельфии в 1993 году.

Москва

© "Русская мысль", Париж,
N 4276, 01.07.99 г.
N 4277, 08.07.99 г.
N 4278, 15.07.99 г.
N 4279, 22.07.99 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....