"Русская мысль", Париж, N4291 04.11.99 и N4292 11.11.99: ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ. Эра Коробова. Мой сосед Довлатов. [Internet-версия публикации, 7 частей. Часть 2-я].

ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Эра Коробова

      В Нью-Йорке я оказалась с непоправимым опозданием: впервые в 1998 году. И так случилось, что среди первых, кого я увидела на аэродроме Кеннеди после долгих невстреч, была Лена Довлатова, вдова писателя. С ее любезного разрешения я публикую письма, адресованные мне. Забегая вперед, скажу, что доверительность, их отличающая, есть результат устоявшихся дружеских отношений, закрепленных одним важным обстоятельством: мы были соседи. ("...в Вашей открытке меня тепло обрадовало слово сосед". Из письма от 9 янв. 1975, Таллин).

      Мы жили в пяти минутах ходьбы друг от друга. От его дома на Рубинштейна нужно было повернуть направо, миновать "Пять углов", затем один квартал по Разъезжей и один по моей улице Правды. На этом пути Сергей износил, пренебрегая условностями и сезонами, не одну пару шлепанцев. Нет, это не эпатаж, не вариант морковки в петлице. Шлепанцы, кроме своего удобного прямого назначения, были, думается мне, атрибутом благородного, надежного института соседства, естественным знаком сопричастности, соучастия и, конечно же, доверительности.

      В наших отношениях не было ни обыденности, ни тем паче фамильярности. Более того, Сергей привносил в них оттенок куртуазности, порой даже чопорной. Впрочем, амплитуда проявлений была далека от ровной однообразности. Не припомню случая, когда бы он зашел второпях или от нечего делать. За все годы только однажды "забежал" в канун своего отлета. Принес еще один, на сей раз последний, подарок маленькую фанерку с выжженным на ней и слегка раскрашенным изображением Христа.

      Он приходил всегда с чем-нибудь. С рукописью никогда не читал, оставлял; с книгой, вином. Кстати, он первый, кто открыл только появившийся в городе итальянский вермут "Чинзано", принеся его мне, заболевшей ангиной, со словами: "Я хочу, чтобы вы поняли: я могу быть полезным. Если у вас обвалится потолок или будет пожар, я это легко докажу". Бог миловал. Если было не с чем, он приходил с какой-нибудь новостью, вопросом, микропросьбой или просто с Глашей на руках. Это входило в регламент посещения, но никак не определяло его смысла. Если не заставал, ждал то растянувшись во весь рост на скамье бульвара, напротив парадной, то сложившись вчетверо на ступенях моей узкой лестницы. Главными в этих приходах были отклик-разрядка на какое-то событие, реакция на свое, и не только свое, житейство, отчаянно непростое, требующее разрешения каких-то перипетий.

На протяжении всех лет наши общения, хотя и были частыми, регулярными не были, да и отношения наши ровными не назовешь. Но другом он оказывался всегда замечательным отзывчивым и трогательным.

      У меня за годы знакомства создалось впечатление, что к каждому из друзей он был открыт разными гранями. Та, что была обращена ко мне, была окрашена прежде всего отчаянием. И на самом деле его путь был мучителен. Не в литературу и не в литературе, но к своему месту в ней. Человек ранимый, он глубоко уязвлялся тем, что как писатель он не был признан. И оттого был равно готов и на скандал, и на компромисс. Это была драма, в которую он вовлекал разное, но, заметим, никогда не терял ни остроумия, ни артистизма, ни своего обаяния.

К началу публикации ||| Следующая часть


Санкт-Петербург


©   "Русская мысль", Париж,
N 4291, 04 ноября 1999 г.,
N 4292, 11 ноября 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....