РЕЛИГИЯ И ОБЩЕСТВО

 

Александр Парнис
О государственной службе поэта
и романе "Доктор Живаго"

Неизвестные письма Бориса Пастернака к С.Н.Мотовиловой

Полный текст этой статьи напечатан в итальянском переводе
в каталоге выставки Б.Пастернака,
проходившей в Милане в мае-июне и приуроченной
к 40-летию присуждения поэту Нобелевской премии.
Приношу сердечную благодарность
Е.Б. и Е.В.Пастернакам
за ценные дополнения и замечания,
сделанные во время обсуждения статьи.


Обложка книги "La Russia di Pasternak"
(Milano, "Feltrinelli", 1999).

      Имя С.Н.Мотовиловой (1881-1966) мало известно в литературе. В конце 60-х гг. Виктор Некрасов, работавший над циклом небольших мемуарных очерков, впоследствии озаглавленных "Маленькие портреты", в очерке о К.И.Чуковском вспоминал о своей тетке Софье Николаевне Мотовиловой, которая много лет переписывалась с Чуковским. Под влиянием Мотовиловой Некрасов, как он сам признавался в одной из последних своих повестей, стал профессиональным писателем. В очерке о Чуковском он писал: "В каждую свою поездку в Москву я получал от нее "спецзадание". То отвезти В.Бонч-Бруевичу редактору сборников "Звенья" ее мемуары (несколько лет по поводу них между теткой и редактором шла обширнейшая переписка, но мемуары появились в "Новом мире" только через тридцать лет), то передать переписку Ленина с Мартовым, то зайти к Н.К.Крупской <...> и передать ей письмо с просьбой разобраться в какой-то вопиющей несправедливости (об этом визите есть несколько строк в "Минувшем", где я называюсь "мой племянник"), то посетить вдову В.П.Ногина или разыскать в Москве дореволюционного теткиного друга С.В.Андропова, к которому она ездила в ссылку в Усть-Сысольск, и т.д., и т.д., и т.д."
      В начале 60-х годов в Киеве автор этих строк был хорошо знаком с Мотовиловой и часто навещал ее в маленькой комнате в "вороньей слободке" коммунальной квартире N7 в доме 38 по ул. Горького (бывшая Кузнечная). В этой квартире сразу после войны жил со своей матерью будущий автор "В окопах Сталинграда", и здесь же он работал над повестью о войне, которая вскоре принесла молодому офицеру славу.
      С.Н. происходила из семьи родовитого сибирского помещика Н.И.Мотовилова. Образование получила в основном за границей: училась в Лозанне, Веймаре, занималась на философском факультете Лейпцигского университета, во Франции, Италии и Англии изучала основные европейские языки, а также иврит, чтобы читать Библию в оригинале. В 1915 г. училась на библиотечных курсах в Народном университете им. Шанявского в Москве. С осени 1918 г. жила в Киеве, и вся ее дальнейшая жизнь связана с библиотечной работой; в 20-х годах работала в консультационном отделе библиотеки Украинской Академии наук.
      В 1963 г., когда Мотовиловой исполнилось восемьдесят два года, в "Новом мире" (N12) были напечатаны ее воспоминания "Минувшее". В них она писала: "Я жадно стремилась к "праведной" жизни, присматривалась к окружающему и выискивала людей борцов против существующего строя. Меня интересовала больше всего человеческая личность. Всякий протест против существующего строя, всякие поиски путей манили меня. Я глубоко презирала обыденщину, мещанство. Это был у меня период Sturm und Drang. Мне было восемнадцать лет... Стоило при мне назвать человека, боровшегося против существующего строя, как я немедленно старалась с ним познакомиться".
      Ненасытный интерес к жизни и разнообразие духовных запросов, постоянное желание "много-много узнать" и объясняют многочисленный и "пестрый" круг ее знакомств.
      С.Н. всю жизнь вела дневник и обширнейшую переписку, а в своей книге расходов отмечала даты и фамилии адресатов. Среди ее корреспондентов В.Г.Короленко, В.Г.Чертков, В.Н.Фигнер, В.Я.Брюсов, Л.Б.Хавкина, С.Н.Сергеев-Ценский, Д.Д.Бурлюк, В.Д.Бонч-Бруевич и многие другие известные лица.
      Еще будучи шестнадцатилетней гимназисткой, в канун Нового года, 31 декабря 1897 г., она встретилась с Л.Н.Толстым и обратилась к нему с традиционными русскими вопросами: что делать и как жить дальше? И в этот же вечер описала разговор с великим писателем в своем дневнике.
      Долгое время кумиром Мотовиловой был Ф.Ницше, она видела его в Веймаре, в последний год его жизни, когда уже больного философа сестра вывозила в коляске на балкон. Всю жизнь хранила портрет Ницше, нарисованный гимназистом З.П.Соловьевым, знакомым по Симбирску (впоследствии известным большевиком). Увлечение Ницше она сравнивала с воздействием на нее Герцена: "Герцен наполнял меня восторгом. Такое высокохудожественное наслаждение, которое Герцен дал мне в те годы, я получила только от чтения Ницше".
      В Женеве она встречалась с Г.В.Плехановым, бывала на выступлениях Л.Д.Троцкого, в дом Мотовиловых в Лозанне приходил в первый свой приезд за границу, в 1895 г., Ленин, которого ее дядя, марксист Р.Э.Классон, направил к ним для связи с группой Плеханова. На II Сионистском конгрессе в Базеле в августе 1898 г. она слушала выступление основателя политического сионизма Т.Герцля, присутствовала на конгрессе II Интернационала в Париже в 1900 г. и вместе с делегатами ходила к Стене коммунаров. Познакомилась в Лозанне с коммунаром Г.Броше и расспрашивала его об анархисте М.А.Бакунине, слушала на анархистском митинге в Лондоне "красную деву Монмартра" коммунарку Луизу Мишель.
      Летом 1918 г. Мотовилова работала в Москве под началом Брюсова в библиотечном отделе Наркомпроса, где познакомилась с Борисом Пастернаком.
      О кратком периоде, когда Пастернак в июле-сентябре (?) 1918 г. служил в этом отделе, почти ничего не известно. Сохранились лишь два документа, свидетельствующие об этой службе поэта. Его имя значится в отчете Московского библиотечного отделения Наркомпроса от 7 сентября 1918 г.: "...отделение ныне функционирует в составе следующих лиц: заведующий отделением В.Я.Брюсов <...> секретарь <Б.Л.>Пастернак, отказавшийся от своей должности с 16 августа". В этом отчете названа и Мотовилова: "Эмиссары Я.Э.Голосовкер, оставивший свою должность по болезни 1 сентября, С.Н.Мотовилова с 17 июля, В.О.Нилендер с 1 сентября". [1]
      Второй документ список эмиссаров библиотечного отдела на сентябрь 1918 г., состоящий из 11 фамилий. В нем указаны Б.Л.Пастернак (с 26 июля работает, утвержден с 1 сентября) и С.Н.Мотовилова.


Б.Пастернак и В.Маяковский. 1924.

      Через 38 лет, в сентябре 1956 г., Мотовилова в письме к поэту возобновила их недолгое знакомство. Возникшая переписка совпала с началом последнего, самого трудного периода в жизни Пастернака отказом журналов "Новый мир", "Знамя", затем и Гослитиздата опубликовать роман "Доктор Живаго", главную книгу его жизни, как он сам считал, а также с первыми признаками смертельной болезни.
      О своих встречах с Пастернаком в 1918 г. она упомянула в мемуарном очерке о Брюсове, который послала своему корреспонденту. Это было крайне неудачное для Пастернака время: у него возникли собственные проблемы с публикацией романа "Доктор Живаго". Но, несмотря на трудные дни, Пастернак сразу же откликнулся на просьбу Мотовиловой.
      Именно об этой неудавшейся попытке Пастернака напечатать мемуары Мотовиловой идет речь в публикуемых здесь четырех письмах поэта. Но содержание писем не ограничивается только этой темой, в них затронуты и другие "сюжеты", важные для обоих корреспондентов. Эта переписка добавляет новые штрихи к биографии поэта: не только вводит в оборот малоизвестные сведения о его работе в государственном учреждении в 1918 г., но и выявляет новые факты о его взаимоотношениях с Брюсовым, а также свидетельствует о психологическом состоянии поэта в самом начале травли из-за романа.
      Первое письмо Пастернака к Мотовиловой ответ на ее воспоминания о Брюсове и о совместной службе в 1918 г. в библиотечном отделе.

      30 сент<ября> 1956 <Переделкино>
      Глубокоуважаемая госпожа Мотовилова!
      Вы не раскрыли своих инициалов (С.Н.), я думал было по догадке назвать Вас Софией Николаевной (в таком случае Вы сегодня именинница, и я Вас поздравляю) и не решился. Извините меня.
      Я прочел Ваши воспоминания.
 [2] Мне они очень понравились своей живостью и непосредственностью. По-моему, так и надо писать. Хотя все относящееся к Брюсову в воспоминаниях не так существенно, я попрошу отдать их в журнал "Литературное наследие" и там пристроить. Не возлагайте, пожалуйста, особых надежд на меня. В кругах официальных я отнюдь не авторитет и в отношении рекомендации скорее величина отрицательная.
      Оттого и роман мой долго еще не сможет появиться, как чересчур далекий по духу от принятых установок.
      Когда я начал читать Ваши страницы о библиотечном отделе, сердце у меня сжалось: вот-вот, думаю, напорюсь на что-нибудь неприятное. (Впрочем, тогда бы Вы рукописи мне не послали.) Спасибо Вам, что помянули меня так мило.
      Мне кажется, я вижу Вас в том далеком прошлом, но, м<ожет> б<ыть>, это обман воображения после прочитанного у Вас, имени же отчества Вашего я не мог восстановить.
      От души Вам всего лучшего.
      Ваш Б.Пастернак

      Поэт остерегался возврата "в прошлое", как он писал приблизительно в это же время другому адресату Ф.Степуну: "Я не поклонник прошлого, я противник прохождения жизни заново в растроганных повторных пересмотрах", и напоминание о "культурной" работе, в которой он сам принимал участие, вызвало у него сложные чувства. В это время поэт находился под тяжелым впечатлением от полученного в начале сентября отказа редколлегии "Нового мира" опубликовать его роман, подписанного пятью ее членами (Б.Агапов, Б.Лавренев, К.Федин, К.Симонов, А.Кривицкий) [3]. На фоне предъявленных ему членами редколлегии обвинений в непонимании революции и роли в ней интеллигенции мемуарный рассказ Мотовиловой о работе Брюсова и самого Пастернака по реорганизации библиотек и библиотечного дела в трудный и грозный 1918 год прозвучал резким контрастом. Поэт был несомненно рад этому дружескому жесту и написал С.Н., что воспоминания ему "понравились своей живостью и непосредственностью. По-моему, так и надо писать". И хотя Пастернак считал, что его имя в официальных кругах "не авторитетно" и что он "величина отрицательная", он тут же передал эти мемуары своему давнему знакомцу редактору "Литературного наследства" С.А.Макашину. [4]
      Благодарные слова Пастернака: "Спасибо Вам, что помянули меня так мило", относятся к "библиотечным" фрагментам из воспоминаний Мотовиловой о Брюсове, которые в печатной редакции (в 1963 г.) были изъяты, вероятно, редактором журнала или цензурой, но поэт об этом уже не узнал. В первые годы после смерти Пастернака, несмотря на то, что в 1961 г. уже был издан сборник его произведений, еще продолжало существовать негласное указание секретариата Союза писателей и ЦК КПСС не упоминать в статьях и мемуарах его имя в положительном контексте.
      Приведу фрагменты о Пастернаке из воспоминаний Мотовиловой, не вошедшие в печатный текст "Минувшего".
      Первый фрагмент: "Через три дня после этого заседания в Нарк<омате> Ком<иссариата> Просвещения я зачислена эмиссаром в Библиотечный отдел Центрального Комиссариата, Брюсов заведующим, есть еще секретарь.
      Секретарь идет со мною по длинному коридору, удивляется, что я не знакома с Брюсовым. И потом радостно перебивает себя:
       Вот и отлично, я сейчас Вас познакомлю.
      Брюсов идет нам навстречу. <...>
      Нас знакомят, мы говорим два-три слова о службе и на следующий день работа начинается".
      Второй фрагмент: "Мало-помалу наш отдел наполняется новыми служащими. Все это были поэты и поэтессы, обычно никакого отношения не имевшие к библиотечному делу. Самым симпатичный из них был еще молодой тогда Пастернак, бывший у нас секретарем".
      Третий фрагмент: "Но пока все наладилось, Брюсов ходил какой-то раздраженный и растерянный. Пастернак тоже деловитостью не отличался и очень скоро ушел".
      Эти краткие сведения о службе поэта можно дополнить еще одним свидетельством Мотовиловой из ее письма Д.Бурлюку от 13 мая 1963 г.: "Пастернака я знала по 1918 году, когда работала в Комиссариате Народного Просвещения в Москве, в отделе государственных библиотек. Завед<ующим> нашим отделом был Брюсов, а секретарем одно время Пастернак. Я с ним мало сталкивалась. Там он был тогда эмиссаром, и больше разъезжал по помещичьим имениям, описывая библиотеки". [5]
      Во втором лаконичном письме к Мотовиловой от 19 октября 1956 г. (московский почтовый штемпель 22 октября) Пастернак сообщал, что передал в "Литературное наследство" воспоминания о Брюсове со своей рекомендацией (ее пока не удалось разыскать).

      19 окт<ября> 1956 г <Переделкино>
      Глубокоуважаемая София Николаевна!
      Я рукопись с соответствующей рекомендацией передал в "Лит<ературное> Наследство" Сергею Александровичу Макашину и рассказал ему о моем впечатлении.
      По прошествии некоторого времени запросите его письмом о том, когда они думают напечатать "Воспоминания".
 [6]
      Адрес журнала: Москва, Волхонка, 18, Редакция журн<ала> "Литературное Наследство".
      Желаю Вам успеха.
      Ваш Б.Пастернак

      Третье письмо, несомненно, самое значительное, Пастернак послал 15 февраля (вскоре после своего дня рождения 10 февраля). В нем он подробно писал о гнетущей ситуации вокруг него, о почтовой блокаде, продолжающейся три-четыре месяца и резко изменившей его жизнь ("истинная моя судьба <...> предается удушению и уничтожению"), и восклицал: "Видите, как это грустно..."; "Вам не жалко меня?"
      Но почему Пастернак решился на откровенность с малознакомым адресатом и почему написал исповедальное письмо?
      В нем поэт упоминал о своем другом, предыдущем, "большом", "слишком подробном" и поэтому не отправленном письме, написанном месяц назад, 15 января. Как следует из его февральского письма, это неотправленное январское письмо было спровоцировано письмом Мотовиловой, текст которого, к сожалению, мне не известен. [7] Но из аннотации к нему, предоставленной мне Е.В.Пастернак, можно приблизительно восстановить его содержание. В этом письме, датированном 12 января, С.Н. благодарила поэта за пересылку Макашину своих мемуаров. Но бурную реакцию поэта в ответном январском письме вызвало, вероятно, не само письмо Мотовиловой, а вложенный в него фрагмент (на машинке) из какой-то статьи или письма, присланный С.Н. из Италии. Пастернак в своем ответе конспиративно назвал итальянского корреспондента Мотовиловой "студентом".
      Некий "студент" молодой итальянский русист Витторио Страда, ныне известный исследователь русской литературы, а в то время аспирант филологического факультета МГУ. В 1955 г. он перевел на итальянский язык роман Некрасова "В родном городе" и выпустил его в издательстве "Эйнауди". Он заочно познакомился (по переписке) с Некрасовым, а через него и с Мотовиловой и стал с ней переписываться. Вероятно, в этом фрагменте из статьи или письма шла речь о "фантасмагориях", по слову поэта, связанных с подготовкой к изданию романа в Италии.
      Этими событиями вокруг романа и какой-то двойной игрой, затеянной властями, чтобы предотвратить предстоящую его публикацию в Италии, буквально "жил" Пастернак в последние месяцы.
      Поэта очень огорчала почтовая блокада после событий в Венгрии и изолированность его от всего мира, и именно поэтому он просил Мотовилову передать "студенту", чтобы тот не писал ему, так как все равно ничего не дойдет.
      Пастернак счел письмо Мотовиловой с итальянским "вложением" "удивительным и неожиданным по сплетению случайностей в нем заложенных" и поразился той "невероятности", что до Мотовиловой дошла "особенность" его "существования", которую он назвал "этой стороной моей судьбы", подчеркнув первые два слова. Подробно и с характерной для поэта чрезмерной эмоциональностью и открытостью он, видимо, написал Мотовиловой о своих обстоятельствах и переживаниях, но не рискнул доверить свое откровенное послание советской почте и не отправил письма.
      Что же Пастернак имел в виду, какое "сплетение случайностей"? Что произошло в январе-феврале в жизни поэта, когда он писал Мотовиловой?
      Январское письмо было написано как бы в "благополучные" дни 7 января 1957 г. поэт заключил с Гослитиздатом договор на издание романа, в том же январе был подписан к печати однотомник его стихов в этом же издательстве. И параллельно в эти дни (9-17 января) в беседах с французской слависткой Жаклин де Пруайяр возник проект перевода романа на французский язык и издания его во Франции.
      Но, как теперь стало известно из недавно опубликованных документов, Пастернак прекрасно понимал, что договор с Гослитиздатом на издание романа был издательской уловкой, двойной игрой властей, затягивающих время, чтобы предотвратить публикацию романа в Италии. [8] Именно в февральские дни он вместо январского неотправленного письма написал Мотовиловой другое с рассказом о своей судьбе и судьбе романа. В это время он также обдумывал и текст телеграммы к Фельтринелли, которую "гослитовское" начальство уговаривало его послать итальянскому издателю. Основные факты, связанные с "гослитиздатовской" интригой вокруг публикации романа, подробнно изложены в статье Е.Б. и Е.В.Пастернаков "В осаде".
      Пастернак отклонил предложенный ему текст телеграммы в Милан. 7 февраля 1957 г. он писал главному редактору Гослитиздата А.И.Пузикову: "Мне хочется , чтобы Вы знали, что я не только не жажду появления "Живаго" в том измененном виде, который исказит или скроет главное существо моих мыслей, но не верю в осуществимость этого издания и радуюсь всякому препятствию. <...> Телеграмму я должен был составить серьезно, с определенными сроками, а не в виде просьбы "навеки", потому что хотя она и дается коммунисту издателю, но при этом человеку реальному и деловому, и надо показать, что и просят его о деле". К этому же письму он приложил и свой текст телеграммы Фельтринелли, которая была отправлена в Италию 21 февраля: "В соответствии с просьбой Гослитиздата, Москва, Ново-Басманная, 19, прошу задержать итальянское издание романа Доктор Живаго на полгода, до первого сентября 1957 года и выхода романа в советском издании: ответ надо направить телеграфно в Гослитиздат = Пастернак".
      Но 6 февраля, за день до отправки письма Пузикову, в котором Пастернак делал вид, что принимает диктуемую "гослитовским" начальством линию поведения по отношению к Фельтринелли, он передал с Ж. де Пруайяр письмо к итальянскому издателю, в котором предупреждал его о возникших сложностях и просил не обращать внимания на его же "фальшивые" телеграммы, а главное просил ускорить издание романа.
      Вот на этом фоне в январе-феврале Пастернак писал Мотовиловой письма, из которых январское он не отправил, а в февральском нарисовал "общую" картину без всяких подробностей и конкретики.
      Таким образом, публикуемое февральское письмо Пастернака было, вероятно, своеобразным сколком неотправленного январского письма, которое, к сожалению, не сохранилось.


Автограф письма Б.Пастернака к С.Мотовиловой (1957).

      15 февр<аля> 1957 <Переделкино>
      Милая и дорогая Софья Николаевна!
      Ровно месяц тому назад, 15 января, наверное, в день получения Вашего письма, которое показалось мне удивительным и неожиданным только по сплетению случайностей, в нем заключенных, только по той невероятности, что и до Вас дошла эта особенность моего существования
 [9], в этот день, стало быть, я написал Вам большое письмо об этой стороне
моей судьбы, слишком подробное, наверное, по Вашей вине, потому что в такие подробности завел меня порыв моей благодарности Вам. Я хорошо сделал, что его не отправил.
      Пусть лучше не пишет мне Ваш студент. Не потому, что так велик трепет мой за свою шкуру. Но все равно, что бы ни написал он, его письмо не дойдет до меня. В конце лета и в первые осенние месяцы, в период такой короткой перемены, на меня нахлынул поток писем со всех концов света. Вот уже три или четыре месяца как, видимо, приняты меры, чтобы это начисто прекратилось. Письма ко мне не доходят, мои пропадают.
      Видите, как это грустно, дорогая моя доброжелательница! Я цел, невредим, живу на даче, не нуждаюсь, но истинные мои мысли, для которых я родился на свет и ради которых живу, частью изложенные в недавно написанном романе, неизвестны, и во всей их подлинности едва ли когда-нибудь станут известны. А истинная моя судьба, загорающаяся иногда звездой на моем горизонте в виде несбывшейся возможности, тут же на моих глазах предается удушению и уничтожению. Вам не жалко меня?
      Ваш Б.Пастернак.
      Вы чудо доброты, я любуюсь Вашим великодушием.

      С.Н. продолжала посылать Пастернаку сведения и вырезки из итальянской печати, получаемые от В.Страды. Так, 17 февраля она отправила поэту переводы его стихов на итальянский язык и материалы о какой-то дискуссии из журнала "Contemporaneo", а 17 апреля и 3 мая снова послала вырезки с новыми переводами и статью Страды о поэзии Пастернака из того же журнала (1956, N48).
      В августе 1957 г. Страда приехал в Москву на Всемирный фестиваль молодежи и вскоре смог лично познакомиться с Пастернаком. Он дважды приезжал к поэту в Переделкино первый раз с группой сотрудников журнала "Contemporaneo", а затем один. Пастернак отнесся к Страде вполне доверительно, так как был предупрежден о нем письмами Мотовиловой и уже знал его статью о своей поэзии. Поэт дал ему для ознакомления свой неизданный очерк "Люди и положения", а во второй его приезд просил сообщить Дж. Фельтринелли, чтобы тот не обращал никакого внимания ни на какие телеграммы, которые он вынужден подписывать, и передал настоятельную просьбу: "Я хочу, и он это подчеркнул, чтобы роман был издан в Италии точно по тексту имеющейся у него рукописи". Об этом Страда подробно рассказал в воспоминаниях, изданных в Италии к столетнему юбилею поэта.
      Последнее, четвертое письмо, от 27 апреля 1957 г., ответ на письмо Мотовиловой от 17 апреля, в котором она предлагала послать поэту новые итальянские тексты, Пастернак написал уже из Кремлевской больницы, карандашом. Несмотря на невыносимую физическую боль, он счел своим долгом поблагодарить Мотовилову за "трогательную память".

      27 апр<еля> 1957 <Москва>
      Дорогая Софья Николаевна.
      Я уже больше месяца как нахожусь в Кремл<евской> больнице. У меня страшные боли в правом коленном суставе (отложение солей, артрит), которые вначале доводили меня до обморока, да и сейчас еще не прошли, и не знаю, когда пройдут. Извините, что не успел тогда ответить Вам, и сейчас отзываюсь на Вашу трогательную память этими беглыми строчками с большим трудом.
      Вероятно, у меня, кроме этого артрита, еще что-нибудь, иначе не могу понять степени и упорства этой боли, неотступной, не оставляющей меня ни на час и совершенно не дающей мне спать.
 [10]
      С тем большим проникновением желаю Вам доброго здоровья.
      Ваш
      Б.Пастернак

      В ответном письме от 3 мая 1957 г. Мотовилова снова спрашивала поэта, послать ли ему статью Страды о его поэзии, и, очевидно, послала ее. На этом переписка прекратилась Пастернак после больницы переехал в санаторий "Узкое".
      Именно в апреле этого года В.П.Некрасов впервые приехал в Италию. В своей последней статье "Уничтожение и реабилитация Бориса Пастернака" ("РМ" N3677, 1987, 12 июня), написанной за три месяца до смерти, он вспоминал об эпизоде, произошедшем тридцать лет назад: "В завершение хочу сказать, что весьма косвенное отношение к "делу Пастернака" имел и я. Весной 1957 года я был в Италии, меня пригласил к себе издатель "Доктора Живаго" Джакомо Фельтринелли и, прощаясь, вручил письмо, адресованное А.Суркову как одному из руководителей Союза писателей. В этом письме он говорил о том, что, печатая Б.Пастернака, он вовсе не считает, что это недружественный акт по отношению к Советскому Союзу, и высказывал надежду, что оригинал вскоре увидит свет у себя на родине. Письмо А.Суркову я передал. Последовавший за публикацией (в ноябре 1957 г.) романа в Италии год молчания внушал какие-то надежды. Они не оправдались".
      Насколько мне известно, это письмо Фельтринелли не вошло в научный обиход: вероятно, его копия хранится в архиве издателя. Об этом, а может быть, и о другом эпизоде (в несколько трансформированном виде) рассказал со слов Некрасова в своих воспоминаниях поэт Л.Озеров. В его пересказе Некрасов был у Фельтринелли как раз в тот момент, когда пришла очередная телеграмма от Пастернака с просьбой задержать издание книги до ее выхода в Москве. И хотя Фельтринелли был предупрежден, что это "фальшивая" телеграмма, но он все же, видимо, не до конца понимал суть сложной игры. Далее Озеров привел непосредственные слова Некрасова: "Первым делом я позвонил в Москву в Союз писателей и попросил, чтобы эту телеграмму напечатали в газетах. Просил об этом Суркова... Как ты знаешь, телеграмма не была напечатана. Ее положили под сукно".
      Вероятно, о встрече Некрасова с издателем "Доктора Живаго" Мотовилова узнала от самого племянника. После выхода романа в Италии (ноябрь 1957) и скандала с присуждением Нобелевской премии переписка Мотовиловой с поэтом больше не возобновлялась.


Б.Пастернак. 1958.

      Работа Пастернака в библиотечном отделе Наркомпроса в 1918 г., ставшая поводом для его переписки с Мотовиловой, была кратким и вынужденным эпизодом в его жизни. Но она неожиданным образом откликнулась и в самом творчестве поэта. "Эмиссары" Наркомпроса, в числе которых были и Пастернак, и Мотовилова, выдавали "охранные грамоты" деятелям науки, культуры и искусства для освобождения от реквизиции их библиотек и коллекций, имеющих историко-культурное значение. Этот канцелярский правовой термин, давший название автобиографической книге поэта "Охранная грамота" (1931), был преобразован поэтом в метафору права художника на свободу и независимость творчества. Это право он реализовал всем своим творчеством и прежде всего в романе "Доктор Живаго".

См. также: ВИТТОРИО СТРАДА. Послесловие одного из действующих лиц.
(К статье: Александр Парнис. О государственной службе поэта
и романе "Доктор Живаго") "Русская мысль", Париж,
N4280 29.07.99


СНОСКИ К ТЕКСТУ [авторские примечания]:

    [1] См.: История библиотечного дела в СССР. Документы и материалы. 1918 1920. М., 1975, с. 41.

    [2] Мотовилова послала Пастернаку только одну главу из своих мемуаров о Брюсове. Первоначальная редакция этой главы существенно отличается от журнальной редакции ("Новый мир", 1963, N12, с. 82-86).

    [3] Это письмо было напечатано через два года в "Литературной газете" (25 окт. 1958).

    [4] Макашин С.А. (1906-1989) литературовед, редактор и один из основателей серии "Литературное наследство" (1931). Пастернак познакомился с Макашиным в 30-х гг.

    [5] См.: "Color and Rhyme", New-York, 1965, N65, р. 33.

    [6] В "Литературном наследстве" воспоминания Мотовиловой опубликованы не были.

    [7] Тексты писем Мотовиловой, хранящиеся в семейном архиве (у Н.О.Пастернак), оказались для меня недоступными.

    [8] См. об этом: Е. и Е.Пастернак. В осаде ("Континент", 1998, N98) и в сб.: Le dossier de l'affaire Pasternak. Archives du Comité central du Politburo. Trad. du russe par Sophie Benech. Préface de Jacqueline de Proyart. Paris, 1994.

    [9] Вероятно, Мотовилова узнала об отказе "Нового мира" опубликовать "Доктора Живаго" и о других перипетиях вокруг романа от своего корреспондента В.Страды и некоторые подробности от своего племянника Некрасова и спросила об этом в письме самого Пастернака.

    [10] Вероятно, здесь Пастернак пишет о воспалении мениска.

Москва

© "Русская мысль", Париж,
N 4280, 29 июля 1999 г.
N 4281, 05 августа 1999 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....