ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Светлана Кистенева

Городской пейзаж
с падением колоколов

Борис Пильняк и город Углич

Продолжение. Начало: см. "РМ" N 4305

О своем методе работы Пильняк сказал применительно к роману "Волга впадает в Каспийское море":

И все-таки роман скорее попытка проснуться от повести, рассеять флюиды Брюгге-Камакуры, которые слишком сгустились вокруг Пильняка, будто рядом с литературным баловнем что-то затевалось, кружением времени выносило на поверхность то одно, то другое...

Город, кажется, только и ждал приезда писателя, чтобы напомнить ему эпизод недавнего романа "Машины и волки" и оспорить его. Там, заявив "история не наука мне, но поэма", Пильняк возвел факт местного прошлого в символ:

Колокол вернули в 1892-м, но писатель относит освобождение ссыльного на счет революции ей это к лицу. И не для того ли, чтоб уничтожить ту маленькую красивую неправду, теперь, в присутствии писателя, разом гибнут все колокола всех городских церквей?

Но тогда президиум местного исполкома надо признать только орудием этого безличного протеста (протокол N73/30 от 13 августа, секретно): "Ввиду того, что некоторые религиозные общины претендуют на открытие закрытых храмов (...) в 2-х недельный срок произвести ликвидацию храмов, передав всю утварь и колокола в ведение финотдела и последние немедленно реализовать госучреждениям (Рудметаллторгу. С.К.)".

Писатель и сам вполне мог постоять в толпе зевак вблизи мест новой колокольной казни. Неужели писал не видя:

Рядом, должно быть, крутился, тогда еще смышленым пареньком, старожил Жолудев. Видят они будто вместе:

Эти приготовленные колоколам булыжники объясняют невероятный рев и гул, ставшие фоном сюжета, иначе они кажутся преувеличенными: "...над крышами домов, шарахнув вороньи стаи, проревел падающий колокол (...) бабахнуло колоколом громче, чем из пушки, зазвенели стекла в окнах".

Небо повести так густо исчерчено этими параболами тяжелого падения и зигзагами испуганного взлета, что за ними даже погоды как следует не разберешь, она начинается только ночью или за городом: у печей кирпичного завода для Акима, по дороге на станцию для Ольги Павловны, идущей в деревню.

В конце угличской части (после злосчастной "дилеммы" и перед совсем уж отвлеченным пассажем о русском фарфоре) снова возникает колокол, наказанный Годуновым. Он опять знак Смуты, но многократно умноженный казнимыми ныне собратьями.

II.

Прежде, в лета моей юности, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: (...) Я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука (...), и на шедшего в стороне пехотного офицера (...), и на купца (...) и уносился мысленно за ними в бедную жизнь их.
    Н.В.Гоголь. Мертвые души

С первых строчек повести в городском пейзаже Дом обнаруживаются две парно-противоположные фигуры. Среди "переулков в целебной ромашке", рядом с "каменными памятниками убийств" они почти стаффаж, поскольку для сюжета, для его жанровых сцен, музеевед и председатель исполкома совершенно бесполезны. Через головы "Вольтера"-Скудрина, "охломонов", сестер-белошвеек и бывших дворян эти двое адресованы писателю городом с некоторым умыслом.

Куварзин

В описании "обстоятельств места" насмешливая характеристика:

Куварзин

Из этого клана попали в повесть председатель исполкома Куварзин и уполномоченный рабкрина Преснухин. В архивных папках листочки удостоверений, выписанных первым второму: "т. Преснухин В.А. командируется в (...) для обследования (...)". В телефонном справочнике и сейчас Преснухины составляют столбик из шести номеров, словом, городская фамилия и всё.

Куварзин готовый образ. Более того, это воплощенный и подаренный Пильняку герой его же недавнего нашумевшего романа "Голый год" (который, напомним, в ряду с поэмой "Двенадцать").

В прошлом "ратник 2-го разряда" Петроградской автомобильной роты одновременно с Маяковским, участник обеих революций, о себе пишет: "...брал телеграф, банк и Зимний Дворец", Николай Михайлович Куварзин годился бы и в блоковскую "дюжину" ("оплечь ружейные ремни").

Теперь у него, судя по снимкам, другая знаковая вещь, он прямо из того "группового портрета", который Пильняк создавал, любуясь и повторяя: "Люди в кожаных куртках, большевики. Эти вот, в кожаных куртках, каждый в стать, каждый красавец, каждый крепок, и кудри кольцами под фуражкой на затылок". Ну, тут маленькое расхождение: Куварзин голову брил, да и ревмода с тех пор сменилась. Зато дальше точно: "...у каждого крепко обтянуты скулы, складки у губ (...) Из русской рыхлой корявой народности лучший отбор. В кожаных куртках не подмочишь".

Только почему теперь Пильняк его не узнаёт?

Куварзин тоже писал на бумагах "бесстрашное слово: расстрелять" (во всяком случае, вспоминая решение о контрибуции на местных буржуев: "При взыскании средств не останавливаться ни перед какими мерами репрессии вплоть до расстрела и конфискации всего имущества", это из его юбилейной статьи "Октябрьский переворот в Угличе").

Он же утверждал решения о колоколах, "польгоченных" и займе. Только при всей сплошь кожаной оболочке и одинаково жестком лице на множестве снимков герой уже подмочен, его имя окружено не легендами, а пересудами. Их писатель собирает в повести об электричестве, махинациях с лесом, выдворении из уезда уполномоченного внуторга "не то Саца, не то Каца", который нечаянно толкнул в кино его, председателеву, супругу ("будучи не осведомлен в силе сей фамилии"). И, наконец, подношение портфеля ("затем бегали с подписным листом по туземцам").

Знать бы еще писателю о письме Куварзина, которого, видно, допекли городские разговоры, в губисполком. Он просит подкрепления перевести из Ростова в Углич 156-й полк (февраль 1928, срочно, секретно), "...что внесло бы колоссальные изменения в мещанско-обывательскую обстановку Углича, живущего за счет слухов, сплетен и других мещанско-обывательских шептаний, трудно разбиваемых незначительным кадром местных общественных и партийных работников".

Передислокация не удалась, но портфель стал Куварзину третьей вещью, обещанием. В январе 1929 г. его возьмут на повышение, в Казахстане он будет заместителем наркома здравоохранения и потом надолго осядет в совете министров.

Пассаж Пильняка о районном руководстве окажется предметом отдельной критики на XVI съезде партии. Так автор с героем и разошлись: Куварзин бесполезная тень на обочине сюжета, Пильняк мимолетная тень на партийном стаже.

А воплощение в укор, оказывается, случалось еще задолго до "Соляриса" ЛемаТарковского.

Окончание: см. "РМ" N 4307

Углич


©   "Русская мысль", Париж,
N 4306, 24 февраля 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...      
[ с 25.02.2000 ]