СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ

ВЗГЛЯД С ЗАПАДА

 

Витторио Страда

Лагерный мир в оценке
двух его бывших узников

Выступление на международной конференции по ГУЛАГу
(Будапешт, ноябрь 1999)

История сравнения нацистских концлагерей с коммунистическим ГУЛАГом парадоксальна и показательна для некоторых аспектов западной левой политической культуры. Когда в результате победы над нацистской Германией немецкие лагеря были закрыты, а ответственные за них оказались на скамье подсудимых и предстали перед Нюрнбергским трибуналом, в СССР ГУЛАГ не только продолжал существовать, но и получил дальнейшее развитие, распахнув свои объятия и бывшим узникам немецких концлагерей. Трагически гротескным при этом было то, что среди судей Нюрнбергского трибунала восседали ответственные за ГУЛАГ. Мало того, на европейском демократическом и постфашистском Западе тема советских лагерей была почти под запретом и вообще практически требовалось отрицать их существование, иначе вас объявляли реакционерами, а то и фашистами.

Затем, когда в связи с ХХ съездом КПСС из самой столицы гулаговской империи Москвы поступил сигнал, что говорить о советских репрессиях уже можно (только с условием, чтобы они приписывались исключительно Сталину и так называемому сталинизму), то и европейские левые стали признавать существование ГУЛАГа, вернее, что существовал он в прошлом. Это произошло в основном после публикации "Одного дня Ивана Денисовича" Александра Солженицына.

Однако после того, как с огромным опозданием и с соизволения Москвы пришлось признать, что ГУЛАГ не антикоммунистическая выдумка, установилось новое табу: любое сравнение ГУЛАГа с нацистскими лагерями оказывалось "политически некорректным", равно как предосудительным было проведение параллелей между коммунистическим и национал-социалистическим тоталитаризмом. Это табу было не просто навязано коммунистами, оно родилось в недрах специфически антифашистской идеологии, составлявшей ударную силу коммунистической пропаганды, главным образом в Европе. Это, конечно, не был подлинный антифашизм, которым вдохновлялась война против гитлеровской Германии и муссолиниевской Италии и который привел к противоестественному, но необходимому временному альянсу двух исторических противников советского коммунизма и демократического капитализма. На самом же деле такой антифашизм был формой сталинского и послесталинского коммунизма и был направлен против либеральных демократий. Прокоммунистические левые силы Западной Европы и левые американские либералы придерживались этого табу до тех пор, пока крах советского режима не вынудил их признать, пусть и скрепя сердце, очевидное, тем более что из самого бывшего СССР доходили свободные голоса, нарушавшие господствовавшее до того времени табу.

В последние годы и на Западе появились работы как умеренно правого, так и левого ревизионистского толка, по-разному подходящие к проблеме сравнения двух главных тоталитарных режимов и двух наиболее масштабных концлагерных систем нашего столетия. Нет нужды приводить здесь имена тех, кто разрабатывал эту тему, от пионера свободного исследования в этой области Ханны Арендт до Анджея Каминского, от Цветана Тодорова до Алена Безансона, от Эрнста Нольте до Алена де Бенуа. Мы не можем обойти молчанием также недавние размышления на тему тоталитаризма от книги Эббота Глисона до сборника, составленного Ахимом Зигелем. Эти размышления позволяют реабилитировать понятие тоталитаризма, искаженное в период "холодной войны" критиками прокоммунистического и окололиберального толка, и выработать новую критическую и динамическую модель этого нового типа власти, дифференцируя его применительно к коммунизму и нацизму. "Тоталитаризм" общее историко-политическое понятие, как целый ряд других типа "демократия", "империя", "либерализм" и т.д., и, конечно, оно не заменяет конкретных изысканий историка, а помогает освещать факты в рамках определенной эвристической парадигмы.

В таком широком контексте следует рассматривать два разных подхода при сравнении двух концлагерных систем советской и немецкой. Речь идет о двух литераторах-евреях, познавших один нацистские лагеря, другой коммунистический ГУЛАГ и попытавшихся впоследствии понять, что объединяло и что отличало эти две формы уничтожения. Я имею в виду Примо Леви и Юлия Марголина.

Книга Примо Леви "Человек ли это?" широко известна как наиболее значительное и подлинное свидетельство о нацистском концлагерном аде, а самая смерть ее автора есть доказательство того, как может влиять на все существование человека травма, пережитая в этом аду. Леви не мог не знать свидетельств о другом, советском аде, ставшем широко известным благодаря книгам Александра Солженицына и Варлама Шаламова. К их произведениям, ценность которых выходит за пределы чисто литературные, отношение Леви было неоднозначным, и мы не будем здесь анализировать его во всех нюансах. Узнав на страницах этих русских писателей жуткий мир, с которым он столкнулся в других проявлениях, Леви пришел к следующему заключению: "Я хорошо изучил первую книгу Солженицына, устанавливая сходства и различия русских и немецких лагерей, и могу сказать одно: в русских лагерях смерть побочный продукт, а не цель. Разница изрядная". При том, что, как все на Западе, Леви говорит "русские" там, где правильно будет сказать "советские", он вообще недооценивает советский концлагерный террор, который по приемам и идеологии, конечно, отличался от нацистского, но ему как опередившему во времени нацистский принадлежит печальный приоритет, а кроме того, он, так сказать, послужил образцом и наглядным примером последнему, не считая того, что продержался в несколько раз дольше и значительно превысил нацистский по числу жертв.

Еще более несправедливы слова Леви, высказанные по адресу "Колымских рассказов" Шаламова, которого он считал почти порождением сталинской ментальности: "Прискорбно признавать, и это не открытие, что сталинский террор и изоляционизм прививает свою парализующую заразу и своим свидетелям, и противникам. Как бы то ни было, люди, подобные Шаламову, достойны уважения, но по масштабу личности они уступают тем, кто вел борьбу против гитлеровского террора, а в наши дни разоблачает преступления, совершаемые западной цивилизацией в Азии и Африке. (...) Шаламовские страницы хватают за душу и вызывают сочувствие к тому, о чем рассказывается, однако не тем, как рассказывается, и уж тем более не позицией автора. Шаламов свидетельствует как-то больше, чем хотел бы, больше, чем способен, и это как раз в силу своих недостатков и ущемленности, в силу своего положения даровой жертвы".

Геноцид расовый и
геноцид социально-политический

Прискорбно признавать (и это не открытие, пользуясь словами самого Леви), но даже лучшие, те, кто, как Примо Леви, не только страдали, но и сумели сохранить трезвость свидетеля, оказались подвержены "парализующей заразе" не сталинизма даже (ему-то Леви был абсолютно чужд), а известного рода левой ментальности, которой не удалось до конца понять и прочувствовать советскую трагедию: ведь ГУЛАГ был лишь самым крайним проявлением этой трагедии, начавшейся массовыми бессудными расправами с самых первых дней захвата власти коммунистами. В этих расправах смерть была не "побочным продуктом", а "продуктом" искомым, причем жертвы назначались не по расовым основаниям, а по столь же гнусным основаниям социальным или, как тогда говорили, "классовым". В этом смысле коммунистическое насилие отличалось от ответного насилия белых, которое было, так сказать, традиционным, в то время как насилие большевиков было насилием нового типа, ориентированным на социально-политический геноцид; равно как властью нового типа, по сравнению с традиционными формами деспотизма и диктатуры, была тотальная и тоталитарная власть коммунистической партии и марксистско-ленинской идеологии.

Совершенно иная позиция у сиониста Юлия Марголина, которому мы обязаны одним из первых свидетельств о ГУЛАГе ("Путешествие в страну Зе-ка"). В статье "Союз бывших заключенных-евреев в советских концентрационных лагерях" Марголин выступает в защиту памяти жертв советской Катастрофы, которым грозит забвение из-за своего рода заговора молчания, делающего их жертвами второсортными по сравнению с жертвами Катастрофы, устроенной Гитлером. "А те, кто погиб в этих лагерях за верность своим еврейским убеждениям и кого еврейская общественность просто причислила к "шести миллионам жертв Гитлера", будут наконец списаны с гитлеровского счета и занесены на счет того, кто их уничтожил. Мы постараемся воздвигнуть им отдельный памятник, достойный их. И покончим позорное неравенство между жертвами двух тоталитарных режимов, как если бы жертвы советской диктатуры были пасынками еврейского народа, имена которых должны быть преданы забвению".

Конечно, Марголин говорит только о еврейских узниках ГУЛАГа, которых было меньшинство в сравнении с миллионами неевреев. В статье "Советские концлагеря и еврейский народ" Марголин расширяет область своих размышлений. Прежде всего он отмечает разницу между политическими репрессиями при царизме и коммунистическом режиме: "До Октябрьской революции были в царской России десятки тысяч арестантов. Число политических и неполитических заключенных в рекордном 1912 году было 184.000 человек. Накануне революции было в России 700 тюрем, могущих поместить 200.000 человек. Что случилось? Возник режим в России, основанный на принципе классовой диктатуры и политического террора. Одно из следствий этого режима, что он ведет постоянную войну со своими гражданами, и потому процент политических преступников поднимается до неслыханной высоты. Никакие тюрьмы недостаточны для того, чтобы заточить ту часть народа, которая не укладывается в прокрустово ложе нового режима. И потому, как специфическое порождение коммунизма, появляется система "исправительного труда" в "лагерях"". Он видит и разоблачает сообщничество западных левых сил, коммунистических и прокоммунистических, с гулаговским режимом и их соучастие в его замалчивании. Кроме того, Марголин усматривает историческую связь между советской и нацистской лагерными системами: "И вы должны знать, что наци с лагерями смерти были не только учениками Сталина. Есть все основания утверждать, что, если бы коммунисты не показали дорогу, не было бы Освенцима и Треблинки. Но гитлеровцы с их зверской тупостью превзошли своих учителей".

Марголин сумел также увидеть преемственность между первыми советскими массовыми убийствами и ростом их масштаба в последующий период. "Для того чтобы коммунистическое общество жило, надо, чтобы миллионы гнили в рабстве и тысячи умирали ежедневно. ПОЧЕМУ? Потому что таковы следствия приложения фальшивой теории к жизни общества, которое не хочет и, даже если бы хотело, не может жить по законам этой теории, противоестественной и искажающей действительность".

В статье "Можно ли сравнить гитлеровские лагеря с советскими?" Марголин отмечает: "Не только можно, но и следует сравнивать гитлеровские и советские лагеря. Сравнение один из методов познания. И тут и там места заключения, где погибли миллионы людей. Нельзя их отождествлять, но следует установить общие черты, а также то, чем они различаются". И уточняет, что оба тоталитарных режима "пользуются системой концлагерей, чтобы подавить политическое сопротивление своих противников"; и хотя "методы и темп убийства были разными, но в конечном счете результаты показывают грозное сходство: смерть миллионов людей, чья жизнь была признана несовместимой с существованием режима". И подчеркивает, что ГУЛАГ возник раньше: "Геббельс и Гиммлер превосходно знали о существовании советских лагерей, но это не только их не остановило в 1933 году, а вдохновило и развязало им руки".

Евреи Примо Леви и Юлий Марголин познали на себе самые ужасающие страницы истории нашего столетия и оставили неоценимые свидетельства об этих страницах, но дали разную историческую оценку своего опыта. Несомненно, обе Катастрофы глубоко различны, как глубоко различны породившие их тоталитарные режимы, и плох был бы историк, который смешал бы их в одно, как плох был бы врач, который не сумел бы отличить чуму от холеры. Парадокс в том, что Катастрофа, устроенная нацистами, и Катастрофа, устроенная коммунистами, явления уникальные по своей чудовищности, и их закономерное сравнение выявляет специфические стороны каждого больше, чем то, что их объединяет. Для историка открывается широкое поле исследований, благо прежние табу теперь пали и прибавилось новых документов. С другой стороны, трагедию ГУЛАГа и нацистских лагерей нельзя рассматривать саму по себе, в отрыве от истории нашего столетия в целом, так как эта трагедия являет собою наиболее страшную часть общей истории, но наряду с ней есть и другие черные страницы, вина за которые лежит и на западных демократиях.

С приближением конца столетия и наступлением нового, бросая ретроспективный взгляд в прошлое, но не питая никаких иллюзий относительно будущего, морально и интеллектуально мы обязаны подходить к рассмотрению концлагерного ада в его разновидностях свободно-критически, опираясь на свидетельства его жертв Примо Леви и Юлия Марголина, по-разному оценивших свое и наше прошлое.

Для публикации в "РМ"
текст выступления
предоставлен автором


Венеция

См. также предисловие Ирины Иловайской:
"Прислушиваться к трезвому слову истины"
("РМ", N4306)

©   "Русская мысль", Париж,
N 4306, 24 февраля 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...      
[ с 24.02.2000 ]