ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Светлана Кистенева

Городской пейзаж
с падением колоколов

Борис Пильняк и город Углич

Окончание. Начало: см. "РМ" N 4305 и в "РМ" N 4306

Музеевед

В городе явлен был писателю и "невиданный дотоле сюртук": "Заведующий музеем старины здесь ходит в цилиндре, размахайке, в клетчатых брюках, как Пушкин, - в карманах его размахайки хранятся ключи от музея и монастырей".

Александр Константинович Гусев, потомственный художник (отец его, из крепостных, участвовал в росписях храма Христа Спасителя), поэт и краевед, останется для Пильняка одиноким чудаком. В повести поздний прохожий заглядывает в освещенное окно его комнаты, заваленной церковно-музейными вещами: "И Аким тогда разглядел, что музеевед пьет водку в одиночестве, с деревянной статуей сидящего Христа. Христос был вырублен из дерева в рост человека (...) Музеевед расстегнул свой пушкинский сюртук, баки его были всклокочены. Голый Христос показался Акиму живым человеком."

Но, если последовать за ним в бедную жизнь его...

До революции - щеголь в цилиндре, с бантом и тростью ("Он все в музее износит", - исправник; "Но впечатление всегда было в его пользу", - дочь почтмейстера). Он автор четырех тоненьких сборников стихов, напечатанных городской типографией, стихи же -своего рода антология: "Смерть крестьянина", "... пахаря", "... бедняка", "Две смерти", "На могиле матери". Наконец, обобщение - "Горе народное":

Некрасовско-суриковская тема доходит у Гусева до каких-то мрачно-статистических пределов. После революции он - хранитель музея, окончивший шестинедельные курсы музееведения в Москве, непомерно много работает (музей завален усадебным и церковным имуществом), с простодушной гордостью пишет отчеты. Но в 1923 г. его постигла катастрофа - взлом "посредством тележного курка" и кража коллекций монет, украшений, серебряной утвари.

К личному горю хранителя добавляется обида - ему не доверяют: "В этой работе, работая одиночкой, я был перегружон, получил болезнь легких, ослабил зрение, от пыли потерял обоняние, - и в довершение бед во время работы с массивными экспонатами сломал правую руку. Просмотрев картину моей работы в музее, трудно обвинять меня в бездеятельности и халатности". Читая записку (интересно, есть такой жанр - "сетование"?), начинаешь слышать и другой, еще более отдаленный голос:

Гусев все больше замыкается в своем бедном величии, отпускает пушкинские бакенбарды, хранит портрет Долли Фикельмон и по-прежнему много работает. Это о нем говорит Алексей Греч ("Венок усадьбам"; ему, кстати, Углич со своими арками торговых рядов явился "русской Болоньей"), вспоминая "почти бессильные и смертельно усталые руки тех, кто самоотверженно пытается еще напролом стихии бесчисленных разрушений беречь и охранять былое искусство".

Осенью 1945 г. (Пильняка и Греча давно нет, "Красное дерево" запрещено) одряхлевший Золотарев получит в Рыбинске весть о смерти Гусева и напишет очередной прощальный очерк в "Campo Santo моей памяти" вслед "Угличскому ключарю": "Вечно озабоченный, в шапке густых, сначала черных, затем седеющих кудрей, из конца в конец, изо дня в день (...) ходил он по городу Угличу (...), озаряясь улыбкою только когда ему попадалась в руки настоящая редкостная находка (...) - Прелесть! Дивная вещь! Диковинка! - то и дело прерывал он свои рассказы и показы".

Гусев был дан Пильняку как проводник по спутанному угличскому времени и его "изумительным вещам". Если бы он (если сблизить музееведа с образом новой классики) доставал из кармана гайки с привязанными белыми лоскутками и бросал их перед собой, ведя писателя по своевольному городу, угличане нисколько не удивились бы. Ну посмеялись бы, как всегда.

Поэтому в повести за словами "Он реставратор - он глядит назад, во время вещей" всегда будет стоять одинокая тень музееведа Гусева.

Уже в августе 1929 г. Борис Пильняк закончил роман "Волга впадает в Каспийское море". Повесть была полностью поглощена новым текстом, но в сюжете присутствует мощная "позитивная тема" - канал ("строительство - место боя за социализм").

Угличский срез вживляется в коломенский контекст со всеми своими реалиями, но что-то в этом пейзаже непоправимо сдвинуто, будто все угличское искажено неприятной, даже нарочитой гримасой. По-другому смотрит екатерининский особнячок (помните: темный, позеленевшие стекла, за ними теплое красное дерево): "Дом Скудрина упирался во время старым хрычом, подставив солнцу моржовые клыки своих колонн". Это мера деформации.

Персонажи повести отходят на вторые роли, угличские силы оставляют их на чужой коломенской земле (затем и перенесены?), - они теперь только бумажные человечки и, похоже, нисколько не дороги автору.

Впрочем, повезло Куварзину. То, что в повести было достоянием всегородской молвы, обернулось брюзжанием некоего сомнительного "интеллигента", ненадолго возникшего перед братьями, теперь пособниками вредителей, из привокзальной тьмы, - с него и спрос.

Прочие, перенесенные в пространство романа чуть ли не с точностью до запятой, "наращиваются" до нового сюжета и политической определенности - почти всегда негативной.

Реставраторы используют "красное дерево" как прикрытие, средство наживы и фон пошлых оргий.

Образ музееведа (с сохранением основных черт здесь он Грибоедов, а размахайка чаще зовется крылаткой) снижен прямолинейно, местами грубо: "Вы знаете музееведа Грибоедова, - он каждую ночь пьет водку с деревянным Христом..." Или: "Пахло от Грибоедова луком, водкой и потом". Запахи назойливо сопровождают любое явление этой суетливой и нелепой фигуры. Есть у него и реплика (о бунте работниц): "Эти плоскодонки и убить могут". Деревянный Христос ему, такому, уже не ночной собеседник - там единственный, кажущийся живым человеком, - а всего-то собутыльник ("мастер (...) спутал елейность лица Христова с идиотизмом").

Отвратителен здешний Скудрин, не "Вольтер", а "убивающий юрод", и его монологи: "хочу я только зла, от зла я радуюсь", "человеческая жизнь - дешевая вещь, прожиток дороже", "я живу, юродствую, гажу...".

И именно в его устах колокольная история "меняет знак": "Слышите? (...) Все равно как при императоре Петре Алексеевиче колокола воруют" ("воруют" - хула новой власти от юрода той же цены, что и брюзжание "интеллигента", оценка наоборот). Тут уж, согласитесь, другой подтекст - не Смута, а, напротив, "рукой железной" и ради великих побед.

Потому и время на строительстве идет строго прямолинейно - от темного прошлого к светлому будущему. Кажется, это то самое реальное время, которое: "Ничего не поделаешь, (...) клонит авторов, очень не каждый устаивает против этого нагнутия" (А.Солженицын о Пильняке).

Что ж, тот сюжет кончен, к нему нечего добавить, кроме голосов "героев поневоле".

А Углич по-прежнему прикидывается обыденным, озябший и темный после лета, и держит под рукой свои "изумительные вещи", путает время, ждет... Может, опять рифмует кому-то (мимо фонетики, напрямую), как во времена царевича или заезжего писателя, игру, где нож или слово, - с опалой.

Углич


©   "Русская мысль", Париж,
N 4307, 02 марта 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...    
 

   [ с 11.03.2000:   ]