ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Софья и Григорий Могилевские

Лето в Крекшине

Немногие знают, что дачный поселок Крекшино, расположенный в 45 км от Москвы по Киевской железной дороге, связан с именем Льва Николаевича Толстого. Здесь, в имении Иосифа Ивановича Пашкова, в кругу своих ближайших родственников и друзей писатель провел две недели в сентябре 1909 г., за год с небольшим до своей смерти. В имении Пашковых в эти дни жил высланный из Тульской губернии В.Г.Чертков, там же гостили и внуки Льва Николаевича Илюшок и Сонечка. Их мать, невестка Льва Николаевича, была в родстве с Чертковым.

Крекшинским дням Лев Николаевич посвятил немало теплых строк в своем дневнике. Он пишет о прогулках в большом парке, о том, как чуть не заблудился в соседнем лесу, о поездках верхом со своим издателем и другом В.Г.Чертковым, о беседах с местными крестьянами, о музыке, которая в эти дни часто звучала под сенью старого парка. В Крекшино в эти дни приезжали многочисленные гости из Москвы. Были среди них фотографы и кинематографисты, присланные из Лондона Томасом Эдисоном. Они сумели заснять Толстого в парке во время прогулок. Фотографии эти стали хрестоматийными, но в нашей семье сохранились несколько малоизвестных снимков этого периода.

* * *

Летом 1909 г. отец вывез нашу семью в деревню недалеко от станции Крекшино. Мы были погодки Соне, старшей, было шесть, а Грише пять лет от роду. Кроме нас, в семье росла Женечка, ей тогда было всего два года, и наша мама, Софья Владимировна, целиком была занята младшей дочкой.

Скромный домик, который на лето снимала наша семья, стоял у пруда на краю деревни, недалеко от имения Пашковых. Красивый серый дом Пашковых мы, дети, называли замком. Скрытый деревьями, он стоял в глубине большого парка, а дальше через пруд к нашему берегу тянулся длинный дощатый мостик с перильцами.

Старая баня и конюшня были любимыми местами наших игр. Но пешеходный мостик мы редко осмеливались перейти: там был господский парк с вековыми раскидистыми елями. Под ними во множестве водились маслята.

Уж не знаем, как за Соней не уследил глаз матери и как очутилась она одна, без взрослых и без брата Гриши, за прудом под елями. Солнце косыми лучами освещало поляну, на которой без счета, пробиваясь сквозь сухую желтую хвою, блестели шапочки маслят.

Ползая на коленках по земле, Соня так была занята грибами, что не услышала шагов и не заметила, что поблизости кто-то остановился.

Покажи-ка, покажи, чего насбирала!

На дорожке стоял незнакомый старик с седой бородой. Он был в просторной парусиновой рубахе, низко подпоясанный, на голове широкополая шляпа, в руке какого-то редкостного вида палка. Соня испугалась до смерти, схватила лукошко с маслятами, молча кинулась к пруду и затопала по мостику со всех ног домой. Вслед ей звучал добродушный стариковский смех. Это был Лев Николаевич Толстой. Он приехал в деревню Крекшино накануне вечером.

* * *

Отец наш, Абрам Ильич Могилевский, был известным виолончелистом и музыкальным педагогом. Сколько помним себя, он, пока был в силах держать в руках инструмент, с раннего утра садился репетировать. По утрам нас всегда будила музыка. Изо дня в день, невзирая на праздники и крупные или мелкие события в нашей семье, отец подолгу занимался. Вероятно, поэтому гораздо раньше, чем выучиться читать и писать, мы уже умели слушать музыку и узнавали все те вещи, которые играл отец и его ученики.

Это, очевидно, было спустя несколько дней после приезда Толстого в Крекшино. Играя под окнами в саду, мы услышали взволнованный разговор родителей: оказывается, отца неожиданно пригласили в "замок" поиграть Льву Николаевичу.

Отец, конечно, знал, что Толстой не только понимал и любил музыку, но и ценил хорошее исполнение. Неудивительно, что он был очень взволнован приглашением и сразу сел за инструмент. Мы сразу заметили, что заниматься он стал с еще большим усердием. Из открытых окон нашего домика теперь, кроме обычных утренних этюдов, раздавались то "Песня без слов" Давыдова, то отдельные фрагменты из трио Аренского, Бетховена, Гайдна, то величавая музыка Баха.

В те минуты отец и не подозревал, что уже играет Толстому... На том берегу пруда, напротив нашего домика, стоял Лев Николаевич, невидимый отцу, издали вслушиваясь в звуки виолончели. Стоял, одной рукой опершись на свою палку, другую засунув за пояс. Слушал, задумчиво опустив голову. Через пруд из открытого окна прямо к нему широко и торжественно лилась ария Баха...

Отец рассказывал потом, что он несколько раз играл Толстому, сначала один, а потом вместе с Гольденвейзером и Сибором трио Аренского, Гайдна и Бетховена. Но арию Баха Лев Николаевич неизменно просил повторить и плакал.

* * *

После того как отец стал бывать у Толстого, нас, детей, познакомили с его внуками Соней и Илюшком, Дети и мы стали встречаться с ними, вместе гуляли в парке.

В нескольких километрах от Крекшина в окрестных деревнях тогда работали кустари-игрушечники. Из дерева они искусно вытачивали всякие безделушки, детские формочки для песка, матрешки и разноцветные яйца, которые вкладывались одно в другое.

Отец рассказывал, что как-то раз Лев Николаевич со своими внуками и друзьями собрался поехать в одну из таких деревень за игрушками. Пригласил и нас с отцом.

Отправлялись туда верхом на лошадях. Надо сказать, что Лев Николаевич и в старости, как смолоду, был превосходным наездником. А вот отец мой никогда в жизни не садился в седло, поэтому наотрез отказался ехать.

Вечером мы все были во дворе, когда Толстой и его спутники вернулись из этой поездки. Лев Николаевич сошел с коня и, увидев нас, тотчас же позвал смотреть игрушки.

Вот умельцы-то! повторял он с восхищением, когда раскладывал привезенное. Потом взглянул на отца и протянул ему малюсенькое деревянное яблочко, величиной с лесной орешек, и сказал:

Возьмите, Абрам Ильич! Вам! и прибавил: Откройте. Только осторожней, не рассыпьте.

Могли ли мы представить тогда, что такое крохотное яблочко как-то открывается! Но самое удивительное было даже не это там, внутри яблочка, лежали тридцать две бирюльки: блюдечки, чашечки, крыночки, бочечки. Был там даже чайник с носиком. Даже самовар с краном и двумя ручками по бокам. Кроме того, там же лежали два крючка, чтобы играть в эти миниатюрные бирюльки. Все было такое хрупкое, такое невесомое. Даже не разглядишь как следует простым глазом.

Драгоценный подарок Льва Николаевича до сих пор хранится в нашей семье. Иногда мы достаем это яблочко и с трепетом открываем его. Мы, взрослые, в который раз разглядываем бирюльки, как бывало в детстве, прикрываем рот рукой, чтобы не сдуть их нечаянно на пол.

* * *

Запомнился нам еще один случай. Отец с младшей сестренкой на коленях сидит на стуле возле нашего крекшинского домика. Я и брат играем тут же со своими деревенскими подружками и товарищами. Их было много.

Неожиданно подходит Лев Николаевич. С ним Чертков. Чертков о чем-то начинает говорить с отцом. А целая орава ребятишек, обступив Льва Николаевича, разглядывает его необыкновенную палку. Мы с братом эту палку уже раньше видели и знали, что, воткнув в землю, ее можно превратить в небольшую скамеечку. Этой палкой Лев Николаевич пользовался во время своих долгих пешеходных прогулок.

Наверно, не нам первым и не только тогда, а множество раз и до этого Льву Николаевичу приходилось показывать детям свою необыкновенную палку. Но помню, как охотно, с какой доброжелательностью и терпением он передавал свою палку каждому из деревенских ребятишек, объяснял, как сделать из нее скамеечку, позволял посидеть на ней и снова превращал скамеечку в палку.

А потом Лев Николаевич подошел к отцу. Маленькая Женечка уставилась на него своими удивительно блестящими глазками. Толстой наклонился к ней и спросил шутливо:

Откуда у тебя такие черные глазки?

А сестренка (она рано стала говорить) вдруг бойко ответила:

Уж какие есть...

Ответ ее развеселил Толстого. Он рассмеялся:

Вот ведь как сказала, умница...

А мы с братом тайком переглянулись: узнали любимое словцо нашей няньки: "Молоко горячее..." "Уж какое есть!"; "Хорошая ты у нас, нянечка!" "Уж какая есть!"

Долго-долго потом у нас в семье с улыбкой вспоминали этот эпизод, как наша храбрая маленькая сестренка не растерялась, отвечая самому Толстому.

* * *

Чертков остался в наших детских воспоминаниях загадочной фигурой вечно в черных перчатках на руках (как потом нам стало известно, он страдал какой-то формой экземы, поэтому перчатки не снимал даже летом) и все время щелкающим камерой, на каждом шагу фотографируя Толстого. Благодаря последнему обстоятельству у нас в семье оказалось много снимков, относящихся к крекшинскому лету, в том числе и редкие фотографии, на которых запечатлен Лев Николаевич: Чертков некоторые из своих снимков впоследствии прислал отцу.

Вот, например, история одного из них. В тот день Софья Андреевна Толстая приезжала из Москвы в Крекшино, а наша мама, напротив, по каким-то делам уезжала в Москву. До станции было около двух километров, и папа, приказав подать бричку, сел на козлы и повез маму на станцию, заодно прихватив и нас троих ребятишек.

Мама села на поезд, уехала, и мы было приготовились двинуться в обратный путь, как вдруг к нашей бричке подошел Лев Николаевич. Он спросил отца, не знает ли он, где живет такая-то учительница. Позже со слов отца мы узнали, что на следующий день у Толстого должны были собраться учителя земских школ Звенигородского уезда и ему хотелось, чтобы пришла и эта учительница. Отец подробно описал Льву Николаевичу, где она живет, и даже предложил проводить, но Толстой, поблагодарив, отказался и сказал, что теперь и сам отыщет нужный ему дом. Да и, очевидно, Льву Николаевичу порядком надоели всякого рода Толстой сопровождающие. Кроме того, из-за здания станции к Толстому уже устремился Чертков.

Увидев в бричке нашу черноглазую сестренку, Лев Николаевич сорвал цветок и протянул ей, сказав при этом что-то ласковое и шутливое.

Тех слов его мы не запомнили, а вот фотография, на которой запечатлен Лев Николаевич возле брички с нами, тремя ребятишками, и теперь хранится в архивах нашей семьи. Она напоминает о тех коротких встречах с великим писателем, которые судьба подарила нам в летние дни, проведенные на даче в подмосковном Крекшине.

Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4310, 23 марта 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[ с 01.04.2000 ]