КУЛЬТУРА И ОБЩЕСТВО

 

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС
И ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ

Беседа Ирины Иловайской с Алексеем Расторгуевым
об истории России досоветского периода


        Мы все более или менее знаем (или считаем, что знаем) историю, в особенности свою. Но вне зависимости от того, насколько мы ее знаем, мы очень активно и серьезно к ней относимся, проецируя исторические события на современность. Например, когда начинаешь разбираться в том, что происходит сейчас на Кавказе, то вспоминаешь о российской политике ХIХ века.

       История всегда была предметом осмысления для христианской мысли (а в вашей передаче мы рассматриваем все вопросы именно в христианском аспекте).

       Я как историк искусства хорошо знаю материал изобразительного ряда культуры XVII-XIX вв., но недостаточно хорошо конкретные исторические события: указы, даты, которые относятся к этому периоду, но меня (и вас) извиняет то, что мы все равно обязаны иметь свое мнение по всем вопросам.

        Вы лучше знаете, что происходило в Италии и Франции, потому что вы эмигрант, а я человек здешний. В этом смысле, наверное, особенно яркая разница в восприятии истории у поколений эмиграции и у советских поколений обнаруживается на периоде советской истории. Мы стояли по разные стороны географического занавеса и существовало как бы два разных мира. С одной стороны, нас может соединять восприятие имперского периода русской истории, потому что это общее прошлое; а с другой ошибки, несчастья и беды XIX века, приведшие к вавилонскому разорению, мы и вы можем оценивать по-разному и это уже вопрос к вам.

        Таким образом, у вас есть с чем сравнивать, а русским своя история часто представляется исключительной, что, в общем, неправильно.

        Это и есть те точки отсчета, от которых мы можем уже двигаться обратно в прошлое. Прошлое нередко представляется более защищенным, потому что оно уже безвредно. А когда человек помнит себя молодым, активным, то прошлое часто окрашивается у него в радужные тона, хотя особого благополучия в нем могло и не быть.

       Кроме того, вы сталкивались с людьми из самых разных сословий. Из воспоминаний Бенуа, например, можно узнать, как существовала хорошая порядочная семья, не относившаяся к "номенклатурной" публике, находившейся около трона. Это были честные люди, которые исполняли свой частный и общественный долг, и этот мир русской интеллигенции казался неразрушимым и защищенным.

       То поколение, которое вы застали, с ностальгией вспоминало о потерянном мире и это значит, что три-четыре поколения воспитывались в среде, где умножалось достоинство образования, условий жизни, воспитания и появлялось ощущение незыблемости.

       Но только появлялось. Ведь послепетровская история очень короткая и очень разная. Например, период Анны Иоанновны был хаотичным и опасным для людей, вброшенных в активную зону действия: Волынский возвышается, потом дело Волынского, и т.д. Это сменяется царствованием Елизаветы, имеющим вид устойчивости, а потом екатерининское царствование показывает всю внутреннюю неустойчивость одни пугачевские войны чего стоят!

       Екатерининские любимцы получают колоссальные земельные богатства. Павел же сознательно и целенаправленно расправляется с иллюзией устойчивости у тех людей, которые только-только ее обрели. Сами места, которые были символом деятельности Екатерины, подвергаются систематическому и демонстративному уничтожению. Разорили, например, Таврический дворец, который строился как роскошная игрушка Потемкина. Там специально разместили казарму, все оттуда вынесли, и ненавистные Павлу стены были опустошены. Это трудно сравнить с устойчивостью дворцовой жизни, например, в Англии времен Генриха VIII, где если у человека был большой частный дом, то это перерастало в устойчивость для поколений: в этом доме люди живут, не очень оборачиваясь на власть, и если она им подходит они в ней участвуют; если нет они от нее устраняются, удаляясь в свое поместье.

       В русской истории такого нет невозможно представить себе Потемкина-Таврического, окруженного детьми, благополучно умирающего в Таврическом дворце и благословляющего детей, которые потом начинают владеть этим дворцом. Потемкин умирает в пустой степи с медяками на глазах, по дороге в Петербург, зная, что там ему уже делать нечего; а все имения екатерининских любимцев мгновенно переходят в казну.

       То же самое потом будет с Михайловским замком: сперва Павел обустроит его для себя, а потом, при Александре I, место, где убит император, будет заботливо лишено всякого эффекта его присутствия; белье, в котором он был убит, со следами крови на груди будет отвезено и заперто в кабинете в Гатчине; Михайловский замок, любимая резиденция Павла, будет обращен в заведение общественного назначения.

       Иллюзия устойчивости, выраженная в домашней традиции, едва-едва успела сложиться и оказалась тонкой пленочкой, не имеющей защитной плотности для людей, вынужденных ее оставить и выброшенных в волны эмиграции.

       А если мы возьмем пресловутые, вызвавшие взрыв публикаций в начале ХХ века русские усадьбы?.. Кто только не проливал слез по поводу русских усадьб и не причитал: Боже, какая это была культура, и как безжалостно она была уничтожена во время бунтов 1904-1905 годов! А ведь она была уничтожена не тогда она потеряла всякую экономическую состоятельность после крестьянской реформы; такие крупные имения, как подмосковные Горенки, переходили к купцам и откупщикам еще в ХIХ веке и полностью разорялись; гигантские имения екатерининского царствования чаще всего были никому не нужны уже при Александре I в конце его царствования, потому что частное жилище "сжимается" уже Николай I в своей любимой резиденции имеет маленький коттедж в Петергофе, который не сравнить с Петергофским или Царскосельским дворцом: даже государева частная жизнь требует значительно меньших объемов.

       Если подсчитать поколения русского помещичьего землевладения, получается, что человек, потерявший возможность справляться с этим хозяйством после реформы 1861 г., мог получить такое имение от родителей в 1810-1820 гг., его родители несколько раньше, и оказывается, что это всего три поколения: дано-то оно было при Екатерине. Это срок жизни советской дачи (извиняюсь за довольно грубое сравнение): дачу дали в 1922-м при Ленине, а пришлось ее продавать при Горбачеве, или чуть дольше.

       На самом деле эта культура оказывается достаточно эфемерной и мнимой, и это тяготение к эфемерности и ощущение временности культуры присутствует во многих русских начинаниях тех же XVIII-XIX вв.: Таврический дворец строился наспех, с дикой скоростью, потому что надо было удивить мир этим начинанием вместо того, чтобы создавать его как нормальный дом, на протяжении 10-12 лет, осторожно подбирая для него коллекцию. То же самое касается Зимнего дворца, эрмитажных коллекций, которые собирались, чтобы изумить Европу, но вспомним, что прочные, хорошие, выдающиеся по качеству музейные собрания (как Прадо или Лувр) собирались на протяжении гораздо более долгого времени.

Окончание см. часть 2-ю: "РМ" N 4311.


Беседа состоялась
на радио "София"



Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4311, 30 марта 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[В Интернете: 25.04.2000 ]