КУЛЬТУРА И ОБЩЕСТВО

 

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС
И ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ

Беседа Ирины Иловайской с Алексеем Расторгуевым
об истории России досоветского периода

Окончание. [Начало см. часть 1-ю: "РМ" N 4311].

       Есть еще одна замечательная иллюстрация к этому отношение к архитектурной стилистике: вот, например, XVIII век, построили дом в стиле барокко, а при Екатерине наступило время классицизма, и хозяин, благо крепостной труд дешев, стесывал сделанный из камня фасад, чтобы повесить на него украшения уже в духе классицизма. Было ли такое возможно в Риме, например? Если Бернини построил там дворец, кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь с него стесывал?

        Многие начинания оказывались недолговечными, а целый ряд культурный событий, проходивших в русской истории имперского периода, был исторически краток. Это касается и традиции домашнего образования, воспитания, традиции независимой от государства, частной.

       Воспоминания Бенуа фиксируют тот последний участок русской культурной истории, когда освежающие реформы Александра II создали иллюзию возможности прогресса и устойчивого существования в частной жизни. Наши с вами родители и деды были детьми именно такого мира, в котором на протяжении последних трех поколений что-то начало обретать достаточно устойчивые формы: дома, в которых люди рождались и жили, были те же самые, а постепенно было больше возможностей; дворянские дети наконец стали ходить в университеты, куда они раньше не очень стремились, предпочитая кадетские корпуса; таким образом, дворянская культура из культуры, которая была номинальной серединой культурного слоя, стала все более и более приобретать черты реального заполнения середины. И при одновременном разрастании образованного слоя из разночинной интеллигенции (того, что Солженицын позже назвал "образованщиной") возникла разрушительная смесь.

       Панаев в своих воспоминаниях пишет о Белинском: Белинскому читают о революционных событиях во Франции. Он говорит: "Какая хорошая штука гильотина, вот бы и нам такую завести; 5-10 тысяч человек казнить, и тогда мы все зажили бы хорошо!" Это то зерно, которое падает на почву, готовую, к сожалению, его воспринять.

       Лично я застал то поколение (примерно возраста моей бабушки), люди которого учились в гимназиях и, как черт от ладана, бегали от Закона Божьего, потому что священники, преподававшие его, очевидно, мало подходили для этого. Все они в сущности были частью либерально-разночинной "левой" интеллигенции. Даже в воспоминаниях Александра Бенуа можно найти отпечатки этого лево-либерального сознания, которому все кажется понятным, доступным, очевидным, в том числе и в смысле преобразований, все это было в воздухе. А воздух был настолько душным, что отворить окно казалось необходимым, и когда его отворили через него вылетело ровным счетом всё.

       Иллюзию, в которой находились люди, оказавшиеся в эмиграции, я застал совершенно с другой стороны: после революционного переворота те, кто успел достаточно пожить в прошлом (до 25-30 лет), придерживались той точки зрения, что был мир нормальный, а после наступила эпоха тотального безумия сумасшедший дом, в котором надо жить по законам сумасшедшего дома. Одно с другим вообще не сравнивалось, что влекло за собой некоторое раздвоение личности. Это были как бы две жизни, и между ними ставилась стена. Поэтому изнутри советской ситуации никто из них уже не думал, правильным или неправильным было это прошлое; слишком тяжелым был удар перехода. И необходимость существования в новых условиях (т.е. просто выживания) лишала их возможности нормально осознать прошлое и осмыслить его это получалось у очень немногих. Тем, кто был в эмиграции, было в какой-то степени легче: им легче было вернуться к этому прошлому идеализировать можно тогда, когда у тебя хотя бы есть на это время... Такое ощущение, что у людей, которые остались в России, не было ни времени, ни физической возможности вспомнить и "вернуться" или это должно было кончиться просто распадом сознания.

       Любая общественная жизнь состоит из частных событий. Поэтому, когда мы пытаемся что-то создать, надо прежде всего попытаться защищить частное существование человека в обществе и взрастет то, что нужно.

       Социальное (внешнее) чаще всего представляется мне угрозой по отношению к частной жизни. Вы же воспитаны в таком мире, где внешнее меньше является угрозой, хотя, если говорить о телевизионной атаке или о сексуальной революции и обо всех вещах такого рода, то внешнее на Западе (особенно после 1968 г.) тоже представляется не безобидным.

        Были в России и счастливые исключения: например, князь Сергей Дмитриевич Шереметев, который волею судеб и браков оказался владельцем Кускова, Фонтанного дома и Остафьева Вяземских: лучшие русские усадьбы и лучшие русские коллекции были в его собственном владении; он издавал многотомный Остафьевский архив и все, что было связано с семьей Вяземских, а с другой стороны оберегал замечательные предания, связанные с Кусковом, с подмосковными шереметевскими именьями, крепостными театрами... В эти руки сведено было очень много, это те немногие в России аристократические семьи, которые оказались достойны своего призвания, были не только номенклатурой, находившейся у власти, но и осуществляли столь редкое для России накопление культуры на протяжении поколений. Поэтому страшно и больно думать о том, как он умирал в 1918 г., застав весь этот распад и пытаясь спасти перевести в музейный фонд свои собственные имения, чтобы их сохранить.

       Но здесь есть непоправимое обстоятельство, которое не сделает русскую историю быстро регенерирующей. Это обстоятельство заключается в том, что таких людей больше нет не только в российской политической жизни, но и в российской частной жизни. Вещество частной жизни питательная среда, из которой рождаются люди и в которой они воспитываются, требует разницы полюсов, как электрическое поле, дифференциации самых разных домашних традиций: одни должны быть похожи по воспитанию на Набокова, а другие на князя Шереметева; одни должны воспитываться в среде Щукиных, а другие в медицинской среде (из которой вышла, например, моя бабушка, с характерной для этой среды неподкупной честностью, служению своему долгу. Мой прадед, будучи украинцем, довольно сложно воспринимал евреев, но во время еврейских погромов ходил и перевязывал раненых, чем навлек на себя высылку во внутренние губернии).

       Вот этого всего нам страшно не хватает. Нельзя сделать вид, что это может быть изменено путем вторжения какой бы то ни было предоставленной свободы. Свободу нельзя предоставить, ее можно взять изнутри, реализовать. Когда распускается цветок, все его лепестки должны раскрыться в свободном движении если этого нет, никаким пинцетом его не раскроешь.

       Поэтому прошлое мы вынуждены обращать на настоящее, смотреть на недостаточный объем генетической и культурной памяти теперешнего русского народа и пытаться всячески восполнить это за счет того, что мы делаем и сегодня, потому что осознанная недостаточность чего-то это уже событие.

       Так что русская культура XVIII-XIX веков культура поразительно временная. Недолговечность частной жизни и неустойчивость той среды, из которой рождается наиболее прочное вещество на этом свете материал человеческих душ (ведь нематерьяльная душа самая непрочная и в то же время самая неразрушимая), это и есть тот остаток, откуда рождаются потом чудовищные волны разрушения, которые нас захлестнули и под влиянием которых мы до сих пор находимся.

Беседа состоялась
на радио "София"



Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4311, 30 марта 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[В Интернете: 25.04.2000 ]