ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Людмила Штерн

Солженицын о Бродском

Размышления над эссе Солженицына
"Иосиф Бродский избранные стихи"

Мало что так поразило меня в литературной критике последних лет. Начала читать и гулко забилось сердце. Прочла страницу еще "гульче" (сравнительная степень наречия по Солженицыну) застучало в висках. Меня ошеломил недоброжелательный, раздраженный тон статьи, полной самых разнообразных придирок.

Александр Солженицын.
Иосиф Бродский избранные стихи. Эссе.

"Новый мир", 1999, N12.

Тяжелый и неблагодарный труд не только прочесть, но и проштудировать нелюбимого и неприятного тебе поэта. Обычно это делается или по заказу, или из острой, непреодолимой необходимости выразиться! Есть основания думать, что Александр Исаевич взялся за перо по второй причине.

В чем же упрекает гигант прозы титана поэзии?

Уже в первом абзаце Солженицын настораживает читателя, недовольный тем, "в каком порядке стихи расположены". Не строго хронологически и без внутренней органической связи, которой Бродский якобы не нашел.

Бродский

Разумеется, поэт располагает стихотворения в сборнике не как попало, а следуя определенному принципу. Если он не хронологический и не тематический, эту закономерность трудно выразить словом, даже, если чуткий читатель ее улавливает. Ибо эта связь эмоциональная, интонационная, по принципу тяготения или контраста. Это связь скорее музыкальной природы.

По Солженицыну, стихи этого сборника объединяет только скептико-иронический и эпатирующий тон, коим "все просочено и переполнено". Уже с середины томика у А.И. возникло "знание наперед всех приемов". Главное обвинение: "Иронию можно назвать сквозной чертой, органической частью его мирочувствия и всеохватным образом поведения, даже бравадно педалируемым".

Дальше Солженицын сетует, что ироничностью "едче всего изъязвить любую ткань"... К теме иронии мы еще вернемся.

Солженицына возмущает вся поэзия Бродского, вся его поэтика. С одной стороны, он признаёт, что в рифмах "Бродский неистощим и высоко изобретателен, извлекает их из языка там, где они как будто не существуют". С другой "эти же рифмы ведут его к безмерному (ускользающему от стройного смысла) наплетанию строк и строф а рифмы, за которыми сперва внимательно следишь, перестают играть свою скрепляющую роль, перестают даже замечаться: они уже не работают".

Ах, если б только рифмы! Но и строфы, и строки Бродского тоже заслуживают порицания. Оказывается, что переносы из строки в строку, а то и из строфы в строфу превращаются в "затасканную обыденность, эти переносы уже не несут в себе эмоционального перелива, перестают служить художественной цели, только утомляют без надобности". А дальше Александр Исаевич сетует: "Ведь только разохоться переносить и синтаксические обороты вот уже не помещаются и в целых строфах".

Поэтому у Бродского "возникает вязкость текста (...) прозрачный смысл в стихотворении бывает не часто (...) бывают фразы с непроизносимым порядком слов (...) сколько искрученных, исковерканных, раздерганных фраз переставляй, разбирай...".

О творчестве Бродского уже написано много критических и литературоведческих работ, глубоко и серьезно анализирующих его поэтику. Поэтому я отсылаю читателя за разъяснением его поэтических принципов к профессионалам. Сама же, как простой читатель и любитель поэзии, замечу, что прав был известный русский публицист, критик и философ Н.Н. Страхов, который еще сто лет тому назад писал:

Солженицына раздражают языковые диссонансы Бродского: "сюды", "топ-топ на эшафот", "вдарить". Он брезгливо именует их "каким-то мелким петушинством". Еще метче пригвождено "Пенье без музыки", названное Александром Исаевичем "растянутой на 240 строк попыткой объясниться с одной из отдаленных возлюбленных" и "апофеозом хладности и рассудливости".

Мне не хотелось бы навешивать ярлык на солженицынские методы оценки стихов. Не сомневаюсь, что существует профессиональный анализ высокой поэтической речи этого шедевра. Я же поделюсь своими субъективными впечатлениями.

Если читать это стихотворение внимательно и строго, следуя его ритму ритму морской волны, то обнаружится, что название стихотворения не совсем точно: это пенье с музыкой. Все геометрические построения и "рассудливость" (столь раздражающая А.И.) подобны генерал-басу в музыке Баха. На этом фоне ярко и свободно переливаются-выпеваются темы любви, нежности и горя разлуки.

А произведение "Прощайте, мадемуазель Вероника", по мнению Солженицына, "растянуто на 160 строк ледяного холода и засушено вдобавок (...) строфикой, вытягиваемой изневольно выкрученными фразами, и всё с переносами, с переносами".

Изневольно мне подумалось: чем строки там считать трудиться, может, стоило бы еще раз перечитать стихотворение? И заметить: "...если эта речь длинновата, что речь о кресле/ только повод проникнуть в другие сферы..."

Солженицын поражен, как "в этом приполярном душевном климате" Бродский сумел сочинить такие не ледяные и не засушливые строки:

Одобрив их, А.И. не снимает ярлыков, навешенных на чувства поэта: "...в узких пределах неистребимой сторонности, холодности, сухой констатации..." Слава Богу, Солженицын частично одобрил стихи, посвященные М.Б. Он услышал в них "устойчивую привязанность и заножённость".

(Я провела небольшой эксперимент и обзвонила нескольких лингвистов, спрашивая, от какого корня происходит слово "заножённость". Ответами были: нога, жёны, нож, стреножить... Поскольку этого слова нет даже в словаре Даля, сообщаю: "заножённость" произведено от "заноза", "занозить".)

Хотя Солженицын и догадался, что "тоска по этой женщине прорезала поэта на много, много лет", он осуждает Бродского за то, что он свои стихи "застуживает в долготе 200 строк и всё холодеющих размышлений". Оказывается, в поэзии не должно быть размышлений...

Следующее обвинение заключается в неспособности Бродского изменить и улучшить окружающий мир. Он вменяет поэту в вину, что тот оказался "беззащитен перед издерганностью нашего века: повторил ее и приумножил, вместо того, чтобы преодолеть и утишить... А ведь до какой бы хаотичности ни усложнялся нынешний мир, человеческое созданье все равно имеет возможность сохраниться хоть на один порядок выше".

Солженицын тут абсолютно прав: "утишить" наш век Бродскому действительно не удалось, но и упрека он не заслужил. Возвысить себя над обстоятельствами он стремился со времен юности. Недаром девизом всей жизни Иосифа Бродского были слова "взять нотой выше".

Именно эта "высокая нота" удивительная особенность поэзии Бродского, и достигается она благодаря высокому строю его души и его абсолютной серьезности. Заметив, что "каждому Божьему творению дано отроду чувствовать все всерьез", Александр Исаевич напрасно отказывает в этом Бродскому.

Серьезность и высота взгляда Бродского в свою очередь связаны с поисками истины, его неудержимой потребности, по выражению Пастернака, "во всем (...) дойти до самой сути". Это требует мужества, и у Бродского хватает мужества видеть наш падший мир таким, каков он есть. В этом и корень ироничности Бродского. И очень важно понять, над чем, почему и зачем иронизирует поэт.

Солженицын прав: ирония может изъязвить любую ткань. Но у Бродского ирония целенаправленна против пошлости, подлости, низости, мелкотравчатости, прибитости и заземления духа в масштабе планеты. Бродский остро и с болью ощущал эту динамику падения, ставшую нормой жизни в современном мире. И его "опыт борьбы с удушьем" ("Я всегда твердил, что судьба игра") был понят многими...

Солженицын пишет: "Из-за стержневой, всепроникающей холодности стихи Бродского в массе своей не берут за сердце. И чего не встретишь нигде в сборнике это человеческой простоты и душевной доступности".

Насчет "невзятия" за сердце и отсутствия душевной доступности очень индивидуально: кого берут, кого нет. Мое, например, сердце просто останавливается от гениально переданного ощущения боли и горькой потери в любовной лирике Бродского. Так что обвинение в отсутствии душевной доступности может быть понято двояко. С одной стороны, а вдруг и вправду поэт не умеет или не хочет выражать своих чувств? А с другой может, некоторые души просто глухи к этому жанру или к этому поэту?

Думаю, что те, кого стихи Бродского "не берут за сердце", читают просто "не своего" автора. У многих поэтов сколько угодно "человеческой простоты и душевной доступности". Например, у гениального Пушкина, у талантливого Есенина, а еще у Щипачева: их стихи берут за сердце без промаха, но... не одно и то же сердце.

Окончание: см. часть 2-ю.


Бостон


©   "Русская мысль", Париж,
N 4312, 06 апреля 2000 г. и
N 4314, 20 апреля 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[ В Интернете вып. с 22.04.2000 ]