ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

24 мая исполнилось 60 лет со дня рождения Иосифа Бродского:

Жертвенный космос
и Вифлеемская звезда

Время и вечность у Бродского и его рождественский цикл

Не секрет, что поэзия Бродского зачастую настораживает неискушенного читателя на первый взгляд избыточным глубокомыслием, сложностью ритмики, неотчетливостью ассоциативных рядов. Но при более пристальном знакомстве с его стихами возникает странное ощущение, что они представляют собой последовательную систему интимно прочувствованных категорий, выражающих основы мироощущения поэта. Бродского особенно интересовала идея об ограниченности человеческого восприятия тем, что в классической философии называют априорными формами познания тенетами субъективности, сотканными из понятий времени и пространства.

Противопоставление этих двух категорий, как известно, предполагает религиозное отношение к жизни и утверждает наличие двух планов бытия окружающего и потустороннего, за которое и ответственна вечность. Если же бесконечность не принимает в расчет упований человека избежать небытия, то различие между категориями времени и вечности стирается, и любое представление о вечности рассматривается как конструкт психической деятельности человека: вечность становится лишь "толикой времени, а не как это принято думать наоборот". Подобное мироощущение, конечно, подразумевает экзистенциальную тревогу, возможность депрессии от безысходности человеческого существования и натянутое отношение к Священному Преданию.

Бродскому не раз, что называется, в упор задавали вопрос о его отношениях с религией. Иногда он все же соглашался назвать две основные черты, присущие абсолюту: непредсказуемость и своеволие, и отметить близость подобного восприятия Ветхому Завету. Тут же он подчеркивал, что этим ощущением связь с иудаизмом для него ограничивается и мироощущение его не укладывается в рамки какой-либо упорядоченной религиозной системы. Например, в кальвинизме Бродского привлекала подчеркнутая идея ответственности человека, а в индуизме стремление к отрешенности. Выступая перед выпускниками самых знаменитых университетов, он мог блестяще истолковать заповеди Нагорной проповеди, обосновать возможность и необходимость их соблюдения в динамике современной жизни. Но отношение Бродского к Библии зачастую все же больше напоминает восхищение шедевром искусства, нежели религиозное преклонение.

Это неудивительно, если вспомнить, какими основными атрибутами наделял Бродский категорию времени в своей поэтике. Прежде всего времени там свойственна оборванная перспектива. Все существующее явлено на свет благодаря времени, но исчезает, им же уничтоженное. Обрыв перспективы, зрительной или воплощающей надежду, характерный прием, которым пользуется Бродский, выражая страх смерти или же ироническую готовность смириться с невозможностью избежать небытия. Перед стариками перспектива свертывается, как раковина улитки. Нередко перспектива заслоняется появлением детей:

Дарованное временем им же отнимается. Недоумение по этому поводу становится основой восприятия мира как абсурда. Бесконечная перспектива возможна лишь в ретроспекции. Человеку же повсюду видится "та перспектива, в которой он пропадает из виду". Ее обрыв предопределен усталостью от однообразия повторов беспросветной обыденности, часто выражаемой в поэтике Бродского образом иглы, шаркающей по бороздкам затертого диска, или растворением человека в эхе его собственной поступи.

Другой постоянный атрибут категории времени у Бродского космический холод, безвоздушная пустота, в которой последний выдох застывает облачком пара, жалким воспоминанием о человеке. Поднебесье, особенно лишенное облаков, зона разреженного воздуха, оледенения, предвестие космоса и невесомости. Не случайно война в азиатской стране показана Бродским как наплыв мертвенного космического опустошения, и все военное действие сводится к наступлению невыносимого ночного мороза, сковывающего в неподвижности стылое железо, коченеющие тела и снежный покров.

В поэзии Бродского счастье, как правило, сопряжено с печалью оно возможно лишь как наслаждение уникальностью жизни, обреченной прерваться. Всякий миг бытия ценен своей безвозвратностью. Полет вертящейся монетки-судьбы подобен кружению бабочки, которое воплощает в себе мгновение радости между провалами предшествующего и грядущего небытия. Подкинутая вверх монетка довольно навязчивый образ в стихах Бродского, олицетворяющий случайность появления на свет, двойственность любого события, невозможность предсказать расставания, тщетную попытку возвеличить момент соединения в общем, бесстрастность времени, которому чуждо разделение на причины и следствия, смешанные, будто мелькающие орлы и решки.

Но тотальная безнадежность пагубна, угрожая саморазрушением человека. Так иной раз в стихах Бродского возникают образы распада на молекулярном уровне "апофеоза частиц" или "свободы от клеток", даруемой космическим хаосом. Старики обретают успокоение "в виде распада материи" и рассеиваются в небытии. Растворение в мечте и отчаяние безнадежности это два полюса одиночества, выдержать которое удается, лишь находясь на известной дистанции от обеих крайностей. Вера в такой ситуации может представляться отчетливым душевным компромиссом, чем-то вроде необходимого подспорья для выживания.

В этой связи необходимо вспомнить, что еще в юности Бродский установил для себя традицию создавать в декабре или январе не стараясь непременно следовать православной или католической дате стихотворение, посвященное Рождеству. Так возник цикл рождественских стихотворений (чуть больше двадцати) вероятно, своего рода благодарность, адресованная абсолютному Началу, за появление на свет. Бывали исключения, и рождественское стихотворение получало депрессивно-иронический заряд время, как обычно, представало холодным царством отрешенности, привлекательным лишь для праздного астронома. Но если время по природе своей безлично и абсолютно равнодушно к человеку, то каким образом может воплощаться в поэзии Бродского сюжет Богоявления?

Как правило, в этих стихах начиная с юношеских и заканчивая самыми последними космическому холоду противопоставлялся утробный уют пещеры и взгляд отца, свет звезды "с другого конца вселенной", которая здесь оказывается все же не беспредельной пустотой, а замкнутой в некоем единстве.

Всякий раз в этих стихах спасение от леденящего снега и безмолвного опустошения представляется чудом, а свет льется, не мигая и не затуманивая надежду. Обреченность на одиночество и предстояние небытию уже не столь пронзительны: ведь око звезды остается не замутненным зыбкостью мертвенного космоса.

На заре творческого пути у Бродского бывали редкие стихотворные опыты, не лишенные религиозной патетики, например, "Прощальная ода", которая отличается от рождественских стихов стилизацией, тяжеловесной ритмической структурой, а также нарочитой надрывностью, изживаемой в иронии. В то же время его рождественские стихи иной раз выражают скорее героику религиозного настроения, нежели счастливую надежду, не обремененную сомнениями.

Но в основном цикл рождественских стихотворений действительно исполнен ощущением чуда Богоявления и света Вифлеемской звезды в пустынных космических просторах. Именно в этом противопоставлении религиозный порыв выглядит подлинным, освобождающим, "непостыдным":

КИРИЛЛ ФАРАДЖЕВ


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4319, 25  м а я  2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...  "); //// -->      
[ В Интернете вып. с 28.05.2000 ]