ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Раиса Орлова, Лев Копелев

ЧЕЛОВЕК НА ВОЙНЕ

Автор вспоминает: "Кое-кому... столь обобщающее название показалось кощунственным и в последующих отдельных изданиях роман превратился в повесть, а "Сталинград"... в менее обязывающее "В окопах Сталинграда"".

ОрловаНекрасов

Мы нынешние соавторы читали эту книгу в разных условиях в 1946 году. РО <Раиса Орлова> в Москве, где работала сотрудницей Всесоюзного общества культурных связей с заграницей; ЛК <Лев Копелев> после четырех лет фронта в лагере в тюрьме. Но десять лет спустя оказалось, что мы ее тогда воспринимали едва ли не тождественно радостно, восхищенно, как самый правдивый рассказ о войне.

Мы тогда считали себя убежденными марксистами-ленинцами. Однако мы решительно отвергали суждения тех критиков, которые, ссылаясь на творческий метод социалистического реализма, утверждали, что в романе Некрасова нет широты охвата, взгляд из окопа, дальше своего бруствера автор ничего не видит, склонен к "ремарковщине".

Именно тогда возникло расхожее понятие "окопная правда". Ей противопоставлялась "великая правда", которая неизмеримо шире, важнее всех отдельных "малых правд". Тогда было непреложным, что правда державы, партии выше и даже реальней любой отдельной правды будь то судьба человека, будь то судьба роты, города, армии, малого народа калмыков или крымских татар.

Умозрительно мы тогда в общем признавали жестокую диалектику противопоставлений: чтобы спасти армию, бывает необходимо пожертвовать батальоном, даже полком, признавали, но в конкретных случаях все чаще не могли принять, отвергали инстинктивно...

Правду Виктора Некрасова мы приняли сердцем и разумом.

В 1955 году ЛК, вернувшись в Москву после тюрьмы, впервые услышал имя Генриха Белля, прочитал в Библиотеке иностранной литературы несколько его книг "Где ты был, Адам?", "И не сказал ни единого слова", "Поезд пришел вовремя". И сразу же стал обстоятельно рассказывать о них РО, которая работала в редакции журнала "Иностранная литература", только что созданного в начале периода оттепели.

Из дневника РО: "Май 1955 г. Л. пересказывает роман "Где ты был, Адам?", уже в таком "фольклорном" изложении ясно это мой писатель".

Генрих Белль стал для нас, как и для многих наших друзей и соотечественников разных поколений, "любовью с первого взгляда", с первой книги. Эту любовь мы хотели еще и объяснить себе, хотели уразуметь особенности художника. Первую большую статью о Белле ЛК опубликовал в марте 1957 года, радуясь новооткрытому замечательному писателю и пытаясь сочетать эту радость с той "великой правдой", в которую мы продолжали верить:

"Генрих Белль больше всего пишет о войне. Даже в тех его повестях и новеллах, в которых события развиваются уже в послевоенные годы... характеры и судьбы людей определяются войной: ее гибельными последствиями, гнетущими воспоминаниями и мыслями о ней. Кажется, словно писатель нигде не может укрыться от неотступных, мучительных воспоминаний... Пристрастный, взволнованный интерес к людям и событиям, обостренное восприятие человеческих страданий, беспощадная правдивость в раскрытии "Ungrund" мыслей и чувств роднят Белля с Достоевским... Белль в большей степени, чем кто-либо другой на Западе, приближается к трагическому мироощущению боли о человеке, которым проникнуто все творчество великого русского писателя".

В ходе пространного и подробного разбора отдельных произведений, анализа художественных особенностей авторского стиля в статье прорывались и непреодоленные доктринерские рассуждения: "Белль не все видит, не все понимает; не понимает, пожалуй, самого главного почему возникают войны, почему так несчастны маленькие люди в том мире, в котором он живет... Его религиозные убеждения несомненно мешают ему познать правду общественной действительности, мешают ему прийти к революционным выводам".

В данном случае, как и в других подобных, критик, убежденный в том, что владеет абсолютной истиной, считал себя обязанным искать даже у любимого писателя внутренние противоречия, идеологическую неполноценность. Хотя все же главным выводом той первой статьи было утверждение: "Белль художник, настойчиво ищущий правду и в своих исканиях беспощадно честный, неспособный ни на какой "возвышающий обман", ни на какое жалостное умолчание".

Эта статья вызвала негодование у бдительных догматиков и была несколько раз обругана за "абстрактный гуманизм", пацифизм, идеализацию религиозных взглядов Белля и др.

Тогда, в годы оттепели, наше мышление, наше восприятие только начинало оттаивать, освобождаться от ледяной корки догматизма. И мы еще не понимали, что внутренние противоречия нашего сознания куда более разительны и уж, конечно, менее плодотворны, чем внутренние противоречия художников, и что мы воспринимаем мир, людей куда более ограниченно, чем В.Некрасов и Г.Белль.

Они так же, как Ахматова, Пастернак, Томас Манн, Сент-Экзюпери, Камю, помогали нам освобождаться от мертвенных абстракций, помогали шире, глубже разбираться в мире, в слове, в себе. Мы продолжали изменяться. И несколько лет спустя РО писала, что в книгах Белля запечатлены "черты Германии, воюющей и мирной, вчерашней и сегодняшней, увиденные любящим сыном и беспощадным сатириком. Эти черты порою еще именуются в близорукой критике "малой правдой". Но в действительности это единственная во все века правда о человеке. Читаешь Белля, и смешными выглядят суждения, будто люди больше не хотят читать о войне, будто эта тема устарела. Нет, страшный, кровавый опыт войны слишком тесно связан с каждой судьбой и сегодняшней и завтрашней".

С Виктором Некрасовым мы познакомились весной 1956 года. Р. заказывала ему для "Иностранный литературы" статью о Ремарке и поручила Л. рассказать ему о тех книгах Ремарка, которые еще не были переведены на русский.

В первом же разговоре в ответ на слова о "лучшей военной книге" Виктор Платонович сказал:

Ладно, ладно, слыхали. А вы на фронте были?.. Тогда какого хрена ты, товарищ майор, говоришь "лучшая военная книга"? Ведь ты должен знать, что там только часть правды.

Пусть часть, но ни слова брехни.

Пожалуй... Но часть правды тоже брехня...

Статью о Ремарке он не написал, а наше первое знакомство с годами стало дружбой, которая все больше крепла и углублялась, когда сначала он, а потом мы оказались в изгнании за рубежом.

Он жил в Париже, мы в Кельне, мы переписывались, посылали друг другу публикации и рукописи и довольно часто встречались. Виктор Платонович, прочитав книгу РО "Воспоминания о непрошедшем времени", прислал подробное и доброе письмо, он оспаривал некоторые ругательные отзывы, появившиеся в эмигрантских газетах: "Говорят: "...не всю правду сказала", ну и т. д.... Не видел еще человека, который сказал бы всю правду... В общем "жить не по лжи" не удавалось. И не удается и не удастся никому... Что поделаешь. Но рассказывать о том, как жил, как и во что верил, как обманывал самого себя, и найти этому хоть какое-то объяснение наша обязанность. В этом есть трагедия нашего, если не потерянного, то одураченного, исковерканного, м.б., самого трагичного поколения..." (23.1.84).

Генрих Белль впервые приехал в Москву в октябре 1962 года, и наше знакомство с ним вскоре, как он сам написал, стало дружбой. Он еще много раз приезжал, и каждый раз мы подолгу бывали вместе. По его приглашению мы в ноябре 1980 года прилетели в Германию на год, но через два месяца нас догнал брежневский указ о лишении гражданства. И мы остались жить в Кельне.

Окончание см.: "РМ" N 4324 29.06.2000

Публикация
АЛЕКСАНДРА ПАРНИСА



Москва. Февраль 1989


©   "Русская мысль", Париж,
N 4323, 22 июня 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...    
[ В Интернете вып. с 22.06.2000 ]