МИР ИСКУССТВА

 

Ирина Брук,
дочь своего отца

С Ириной Брук беседует
наш корреспондент Екатерина Богопольская

В вашей биографии я прочла, что в 18 лет вы отправились в Нью-Йорк, чтобы учиться в актерской студии Стеллы Адлер, и десять лет играли в лондонских театрах. Вы, конечно, знаете французский театр, участвовали в спектаклях Питера Брука и носите имя одной из героинь Чехова. Какой национальный метод вам наиболее близок в работе с актерами?

Наверное, я брала понемногу отовсюду. Я привыкла к смешениям: англичанка, я родилась в Париже, воспитывалась в чисто английской семье, у которой между тем русские корни. Таких понятий, как метод, система, для меня не существует. Я работаю с актерами скорее интуитивно. Для меня самое важное создать на репетициях атмосферу абсолютного доверия, в которой актеры чувствовали бы себя свободными творцами, а не безликими исполнителями чужой воли. Мои спектакли полностью организуются вокруг актера. Именно поэтому я уделяю такое внимание выбору актеров. Хотя критерии выбора у меня, наверное, нетрадиционные. Мы встречаемся вот так же в кафе и просто общаемся. Обычно это удивляет: вместо того чтобы, скажем, читать приготовленные отрывки или сыграть что-нибудь, я прошу их рассказать о себе, и они час могут говорить о своих детях или ремонте в доме, и за это время становится понятно, возможен ли между нами чисто человеческий контакт. Меня всегда интересует человеческая уникальность актера.

Говоря о спектаклю "Танцующие в Лунгхасе", вы ссылались на древнюю индийскую легенду, которая самым большим чудом на свете называет способность человека жить в окружении смертей так, как если бы он был бессмертен. Это же размышление о конечности человеческой жизни, о смерти заметно и в вашей новой работе по пьесе Берджер.

Вы правы. Это навязчивая идея, которая преследует и страшит меня с детства. Бессознательная идея, потому что я никогда не сталкивалась со смертью в моем окружении.

В "Резонансах" героиня умирает чересчур долго, вообще от пьесы остается впечатление бесконечных повторений, своего рода собрание общих мест современной западной цивилизации. Почему вы выбрали для постановки эту пьесу, явно построенную по законам бульварного театра?

Но я с вами категорически не согласна. Эта пьеса говорит о сегодняшних проблемах! Все знают, что тысячи людей в мире умирают от рака, но почему-то говорить об этом в театре считается почти неприлично. Особенно так, как в этой пьесе, то есть без излишней драматизации. Это позиция снобистской критики, а обычного зрителя эта история трогает, идет прямо к сердцу. Это единственный спектакль театра "Ателье", на котором можно увидеть не престарелых дам в мехах, а молодежь, тех, кто обычно в театр не ходит. Когда я вижу в зале эти молодые лица, я счастлива и говорю сама себе "браво", потому что я ставлю спектакли для зрителей, а не для критики, и слава Богу, если мои спектакли доступны широкому зрителю. Такого эффекта я бы никогда не достигла с пьесой Шекспира или Чехова.

Ваше русское имя тоже из чеховской пьесы?

Нет, это просто красивое русское имя, которое выбрали мои родители: у нас дома все, кроме меня, говорили по-русски, я была крещена в православной церкви на рю Дарю. Родители моего отца тоже были выходцами из России, но я и мой младший брат Саймон воспитывались у маминой мамы. Она родилась в Москве, но покинула Россию ребенком, вместе с родителями. Благодаря ей в доме царила какая-то поистине чеховская атмосфера, так что я выросла посреди грез о России, хотя, наверное, к реальной России все это имело лишь отдаленное отношение. Бабушка Елизавета дома ее все звали Люся, а я просто "бабуш" была личностью совершенно удивительной: в молодости она была танцовщицей, вообще жизнь ее была полна прключений, как в романе, и мне всегда хотелось походить на нее. Наверное, от нее во мне живет такая любовь к Чехову. Но я боюсь его ставить сейчас: мне кажется, что после Чехова мне уже в театре больше нечего будет делать. Несколько дней назад я перечитывала третий акт "Трех сестер" и едва удержалась, чтобы не разрыдаться. Мне кажется, это чисто русское свойство высказывать вслух все тайное, например, этот вопрос, который меня тоже так мучает: ради чего мы живем, ради чего появились на земле? Англичанину никогда не придет в голову говорить вслух о столь личных вещах, он для этого слишком стыдлив и застенчив.

А вы чувствуете себя англичанкой?

Англичанка я по воспитанию, в душе, мне кажется, я русская, а во вкусах, в ощущении радости жизни француженка.

Оказало ли на вас влияние творчество вашего отца?

Огромное! Я, можно сказать, выросла в театре, с шести лет присутствовала на всех его спектаклях. В 18 лет я сыграла Аню в "Вишневом саде", но, как мне сегодня кажется, была слишком молода, чтобы по-настоящему оценить выпавшую мне удачу, и просто-напросто умирала от страха перед каждым выходом на сцену.

То есть по-настоящему вашими театральными университетами были спектакли Питера Брука, и вы, как ремесленники в Средние века, непосредственно перенимали опыт от мастера...

Театр был для меня всегда некой непреложной данностью мне всегда казалось, что он составляет часть моей плоти и крови, поэтому я особенно не задавала себе вопросов о выборе пути. Другое дело, что, как я сейчас понимаю, вначале я выбрала ложный путь. По-настоящему мое призвание быть режиссером, а актриса из меня никудышняя.

У вас никогда не возникало желание поставить спектакль для вашей матери Наташи Парри?

Конечно, я об этом часто думаю. Нужно только найти интересную пьесу. Мы уже играли вместе, как раз мать и дочь, в пьесе Бернада Шоу "Профессия миссис Уоррен", и это был для меня удивительный опыт.

А на кого вы больше похожи, на отца или на мать?

Внешне на обоих. А по характеру, по складу личности, я в самом деле дочь своего отца.


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4325, 06 июля 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...   ... 
[ В Интернете вып. с 07.07.2000 ]