КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

обложка
Журавля не хотите ль?

Небольшая книжка стихов Дмитрия Полищука необычна во многих отношениях. Вся она негатив современного "литературного процесса". И дело тут не в негативном в буквальном смысле монохромном внешнем оформлении (использованы фотографии Михаила Бутова), не в необычной сдержаности этого внешнего (простой классический формат, традиционный набор), не в том, что стихи написаны не свойственным нашему времени силлабическим так заявлено автором, и об этом ниже стихом. И даже не в том, что в своей книжке Полищук противопоставил себя не только принятой (то есть попросту модной) поэтической технике, но и принятым нынче интонации и взгляду, поэтической точке обзора. Ибо во времена торжества остраненности и иронии, почти серьезный буквальный ясный и здоровый взгляд из себя, без оглядок и аллюзий, взгляд из некоего зернышка внутри себя, удивляет и тревожит.

Дмитрий Полищук.
Страннику городскому. Семисложники.

М., "Альянс-Плюс", 1999.

Разгадка самой, может быть, главной и интересной ее особенности в эпиграфе из Григория Сковороды:

В книге этой нет яду, совсем как нет его в душе автора. Вот это действительно в наше время встречается реже всякой силлабики.

Но в начале книги, где собраны небольшие стихотворения, торжественный этот эпиграф немного забывается, растворяется в звуке шагов горожанина, в характерной шероховатости московского шажка. Обратимся вначале просто к слуху.

Первое, что замечаем это заявленное автором формальное единство книги, написанной старинными силлабическими размерами, в том числе семисложными. Меньше всего здесь, однако, хотелось бы говорить об этой формальной строне. На слух стихи и вправду негладки, ударения прыгают.

И "ты из каких же веков", и характер аллитерации в "удивительном Диделе" так не сказали бы, да и не почувствовали бы в XVIII веке. Автор и не ставил такой задачи.

То, что казалось бы корявым уже Тредьяковскому, требовало бы сглаживания, то для нас вожделенное отступление от нестерпимой гладкости классического русского стиха. Уже к некрасовским временам колеса поэтической брички оказались смазаны так обильно, так легко угадывалось продолжение мелодии... раскачать бы этот возок, расшатать

Дольники Некрасова, Блока, Ахматовой волнуют этими неожиданными перебоями пульса. Современный читатель, воспитанный, помимо дольников, и на современной камерной музыке, уж не говоря о джазе с его синкопированием, не будет шокирован этим прерывистым ритмом. Разве не звучит эта строфа, как фортепьяно Билла Эванса или Эррола Гарднера:

Силлабика или просто дольники разве это важно? В стихах звучит неровный шаг идущего то по булыжной мостовой, то по лесу, то по комковатому московскому воздуху человека конца ХХ века.

Наш поэт не простак, но и не исчислитель слогов, не философ и не подставляющий себе ножку ироник, не угрюмец, но и не весельчак, прямой, но и угловатый. Он такой, какой есть открытый, ранимый, идущий за звуком. Даже не читая авторского послесловия-комментария (очень интересно и изящно написанного), ясно, что стихи эти сочинялись на ходу и что обут пешеход был совсем не в лаковые ботинки.

Вот как об этом говорит автор, объясняя происхождение сборника контекстом, объединившим вирши российских силлабистов, чьи книги "не покидали его сумки, и ту странную стихосложную сеть, которой было опутано тогда все воспринимаемое пространство-время его по большей части ночных путешествий".

Город никогда не разрабатывает тему, а лишь намечает. Тут надо вывернуться, выжить, успеть. Оттого и стихи эти как бы на бегу. Не нырнуть: вглубь ускользнуть: за угол. Успеть не договорить. Город похож на многоточие, ему свойственна незавершенность.

Но есть одна удивительная и единая вещь в Москве небо. Есть небеса смутные, серые с влажным отливом, какие бывают в приморских городах. Есть яркие кобальт и лазурь. Но такого смутно-интенсивного неба, как в Москве, нет, похоже, нигде. Такой тревоги закатной, такой грусти дневной. Да-да, киваю, читая у Дмитрия Полищука:

Вопреки обычному представлению о городе как о шумном месте, город и днем глуховат, может быть, именно из-за тех же горохота, звяков, звонков.

Как и для каждого городского человека, для Полищука не темнота страшна, но глухота, молчание. В его стихах много этих легких городских словечек на бегу "ответ-привет" "само-собою", заполняющих невозможные в городе паузы, не требующие развития.

Но бывают дни, чаще всего ранней осенью, когда обилие света и особая торжественность, присущая преобразившейся листве, как распахнувшиеся ворота: в глубину-высоту.

В самой середине книжки три стихотворения, написанные 13- и 11-сложными силлабическими стихами. Силлабика или нет (кажется, все-таки да), а здорово красиво. Настоящий жестокий романс при этом, а что в старом вкусе, так это вам вместо современной иронии, потому что такой вот тройной оксюморон: романс-силлабика-баллада и дает то самое остранение, без которого и вправду читателя утопишь в лирике, как в корыте младенца.

В "Плаче по деревлянам", самом, на мой взгляд, сильном стихотворении книжки, автор поднимается до эпиграфа из Григория Сковороды. Это плач по "малой молящей занозе", "по скошенной чаще". Какие уж тут древности!

Стихотворение написано на одних женских рифмах (причем парных, как это принято в старой московской неравносложной силлабике еще с конца XVI века), захлебывающихся, неостановимых. Плач по деревлянам как дождь в листве, полной шипящих. Плач, приходящий в финале к:

Есть ли в этой книге недостатки? Наверняка как во всякой живой вещи. Например, словарь и сама образность ее мне временами казались уж слишком "березовыми". Но у Полищука даже красивое "окоем", при виде которого в стихах я обычно вздрагиваю, выглядит почти как нормальное слово.

И еще рифма. Не знаю, специальными ли исследованиями в области старинного стихосложения или просто авторской естественностью и интуицией найдена она, для нынешнего уровня версификации весьма скромная, и потому прелестная. Не следует, кстати, думать, что изысканная рифмовка достижение нашего изобретательного времени. При Симеоне Полоцком, Ломоносове, Пушкине, даже Некрасове богатой и составной, а то и каламбурной рифмой очень даже пользовались, но только в раешных стихах; и именно потому, в отличие от неблагочестивого раешника, в стихах книжных, серьезных и торжественных любили рифму достаточную, а то и глагольную.

Вот и стихи Полищука интересны сплавом торжественности и серьезности, свойственных веку XVIII-му, с легкостью на подъем, оговорками, оглядками, некоторой поверхностной небрежностью века XX-го. С асфальта на булыжник, а там и просто в дождевую грязь. "Кепка, выцветший китель"... за синицей? за ласточкой? да нет: "Журавля не хотите ль?"

Книга посвящена памяти филолога В.И.Славецкого и в какой-то мере сами стихи, а не только авторский комментарий к ним являются продолжением оборвавшегося диалога. Этот диалог, после прочтения комментария, читатель, вернувшийся к началу книги, к стихам, слышит как еще одну из ее мелодий.

ИРИНА МАШИНСКАЯ


Нью-Йорк


©[an error occurred while processing this directive]"Русская мысль", Париж,
N 4336, 12 октября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ... 
[ В Интернете вып. с 12.10.2000 ]