КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

Отцы и дети

Конфликты отцов и детей неизбежны, во всяком случае пока первые рожают последних. Однако вначале неизбежно наследование, даже подчинение; лишь потом просыпаются разные там Эдиповы комплексы. А бывает, что и не просыпаются, настолько отцы подавляют своих чад, превосходя их и биографией, и интеллектом.

Малькольм Брэдбери.
Профессор Криминале.

М., БСГ-Пресс "Иностранная литература", 2000.

Герой романа Малькольма Брэдбери именно из таких детей, типичный продукт эпохи, рожденный в последней трети столетия. Есть и второй герой образцовый отец, родившийся много раньше и пребывающий нынче в зените славы и признания. "Он был человеком, которого мне предстоит выслеживать. С чего? Ведь нас с ним ничего не связывает. Он колосс, я патагонский пигмей. Он Лукач 90-х, я безработный журнец. Он классик эры модернизма, я клякса постмодернистской смуты". Молодой герой тут несколько лукавит: связывает их многое. Поскольку в другом месте сам "журнец" выстраивает до боли знакомый типологический ряд: "Для обоснования феерических перемен потребна своя оригинальная философия, указал я и перечислил современных мыслителей-новаторов: Лакан, Фуко, Делез, Бодрийяр, Деррида, Лиотар и как сейчас помню Басло Криминале". Герой романа профессор Криминале представляет собой тех, кто создал сегодняшний интеллектуально-эстетический ландшафт, отцов-основателей и властителей дум. Поэтому российского читателя надо от души поздравить: то, с чем он был знаком на уровне философского дискурса, пришло к нему в виде литературного персонажа.

Нетипичная, согласимся, ситуация: до сих пор персонажем мог быть кто угодно, но не модные профессора. Весь остальной мир вертелся вокруг них, как планеты вокруг солнца, они же дирижировали, вовлекая в свой круг и наших, отечественных "новаторов". Пригов, например, любит подчернуть: дескать, все представители предыдущих литературных направлений (от реалистов до авангардистов) всего лишь персонажи его поэтики. Мол, у него все схвачено, а вот он пока не схвачен, ergo представляет собой последнее слово в литературе.

Однако это справедливо, если принять на веру теорию "прогресса" в отношении изящной словесности. А такая теория при полном согласии с тем, что приемы от эпохи к эпохе меняются, видится, мягко говоря, ущербной. Фундаментом литературы служат непреходящие истины и вечные темы, поэтому мы и можем беседовать, допустим, с Шекспиром и Данте, не прибегая к услугам толмачей и специалистов по герменевтике. Кодом в этом разговоре могут служить такие понятия, как "личность", "судьба", "мужество", "предательство", "смысл жизни", наконец "смерть". Конечно, с точки зрения определенной эстетики, все это пустые знаки, но так видится лишь до того момента, когда Жиль Делез выбрасывается из окна или на Ролана Барта налетает шальной автомобиль, прерывая на взлете звездную карьеру. В этом месте-разрыве "постмодернизм" кончается и начинается что-то другое.

Малькольм Брэдбери и пытается изобразить это другое. Портрет загадочного профессора проявляется постепенно, по мере развития авантюрного и в то же время очень узнаваемого сюжета. Что сейчас типичнее журналиста, "пасущего" знаменитость: собирающего сведения, залезающего в гостиничные номера, а если понадобится, то и в постель? Обстановка тут тоже достаточно типовая, дело происходит на международной литературной конференции, которым в нынешней Европе несть числа. Там никто никого не слушает, зато все охотно собираются, чтобы помелькать в кадре и насладиться тем, что на языке родных осин именуется "халявой". В этих интерьерах Басло Криминале предстает и как продукт, и как творец бурной и пустоватой постмодернистской Европы. "Никто лучше его не выразил проблемы современного мышления, никто так не сумел сказать о гибели субъекта и о кризисе письма, о самоуничтожении и почти безмолвии постгуманистической эпохи". Темные же пятна в биографии профессора лишь подстегивают к нему интерес и молодого журналиста, и читателя.

Родился будущий европейский кумир в Болгарии, молодость провел в Венгрии, имел отношение к коммунистам, потом к диссидентам, сходился и расходился со многими женщинами, заблуждался, менял убеждения, участвовал в политических аферах и т.п. Человек-эпоха; а поскольку эпоха завершились тем, что в романе именуется По-Мо, то далеко не безупречное поведение профессора в давние времена отошло в тень, скрылось в ярком свете софитов. Выбрав героем восточноевропейского мыслителя, Брэдбери делает акцент на том, что путь к "мультикультуралистской" и "политкорректной" Европе прокладывали люди с непростыми судьбами. Почти все суперпопулярные ныне философы по молодости лет левачили, отдав щедрую дань "марксятине", и лишь в зрелом возрасте взялись упорно и методично умерщвлять автора, читателя, человека, мечтая о неком нетрадиционном "хомо футурус". И он таки пришел в виде молодого журналиста, преследующего Басло Криминале в Бароло, Лозанне, Шлоссбурге и т.д.

Такой персонаж не мог не появиться, потому что давно стал "знаковой фигурой" современного культурного процесса. Вглядитесь в лица на какой-нибудь арт-тусовке, и вы обязательно увидите этого "дюжинного молодого человека, не слишком преуспевшего ни в жизни, ни в любви, довольно мало знающего о былом, живущего всецело в настоящем, не алчного, однако вынужденного зарабатывать на хлеб". Он старается быть "терпимым, прагматичным, снисходительным, скептическим, добросердечным и открытым современным либералом", который живет "меж двумя разными мирами старой горькой человеческой историей с изрядной долей зла и преступлений и мягким, словно не имеющим касательства к истории, щадящим нас настоящим". Знакомая личность, не правда ли? Этому типичному представителю поколения много чего досталось в наследство, не досталось одного судьбы. Которая у Басло Криминале со товарищи все же была; и если теорией еще можно поделиться с "племенем младым", то судьбой, увы, не поделишься.

Поэтому, даже узнав о давнем предательстве теперешнего кумира, журналист не может осудить профессора. Он презирает его и восхищается им, ненавидит и любит, поскольку где-то в глубине сознания бьется мыслишка: "а если бы пришлось, смог бы я или подобный мне найти большие нравственные силы, чем нашел или не нашел в решающий день он? Я знаю: в лучшем случае это сомнительно, в худшем же напрасная иллюзия, которую питает каждое новое поколение, покуда не столкнется со стоящей перед ним задачей". Выходит, Эдипов комплекс не работает, сын не вправе восстать на отца, а между тем грозный Сфинкс по имени Жизнь уже тут как тут и задает свои каверзные вопросы: как жить? зачем жить?

Российская действительность, конечно, имеет свою специфику, у нас История пока и не думает кончаться. "Да что с вами со всеми происходит? говорит в романе болгарка Маркова. Зачем вам конец гуманизма, великая новая общность? Приехали бы как-нибудь в мою страну, такую славную и до того унылую! Но вы слишком заняты в вашем занятом благополучном мире, чтобы приехать и узнать, какова жизнь на самом деле". Однако и по нашим городам и весям уже шагают такие же "журнецы", бойкие с виду и растерянные внутри. Откроешь заметку такого: стеб, лихость, модная терминология; а копни поглубже та же неуверенность, те же вечные вопросы. Гони их в дверь они влезут в окно, разбудят посреди ночи и не дадут спать до утра, потому что вечные. Каждому поколению приходится давать на них свой ответ, хочется этого или не хочется; и нынешним молодым придется, причем ответ вряд ли будет прост. Постмодернистские формулировки (чем-то напоминающие кришнаитские мантры), которые усвоены современным западным сознанием, поработают еще десяток-другой лет, а дальше изменившийся мир опять предстанет Сфинксом, не отвечать на вопросы которого чревато.

ВЛАДИМИР ШПАКОВ


Санкт-Петербург


©   "Русская мысль", Париж,
N 4340, 9 ноября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...