ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

К 120-летию со дня рождения Александра Блока

Григорий Бонгард-Левин
«Рамзес»
"египетская пьеса"
Александра Блока

Академик В.В.Струве рассказывал о том, как в 1919 г. к нему, тогда еще молодому сотруднику Эрмитажа, хранителю отдела Древнего Востока, приходил Александр Блок со своей пьесой на египетскую тему, на которую он, Струве, написал отзыв. В "Записных книжках" Блока действительно несколько раз упоминается о его встречах со Струве. Впоследствии, когда Струве уже не было в живых, литературоведы и ориенталисты с досадой укоряли себя за то, что не узнали у маститого ученого о подробностях этих встреч. И упрекали справедливо: ни египтологам, ни "блоковедам" не было известно содержание того отзыва, который А.Блок получил от Струве.

Спустя много лет мне удалось отыскать сам отзыв в архиве А.Блока в рукописном фонде Пушкинского Дома (Института русской литературы) всего полторы страницы текста, написанного рукой Струве и им самим подписанного. Кроме того, там же, в архиве поэта, я обнаружил своего рода краткий конспект замечаний Струве, который специалистам оставался неизвестным.

В начале сентября 1919 г. по инициативе Горького было, как известно, организовано издательство "Всемирная литература". В работе издательства, его руководящих органах, в редакционной коллегии экспертов участвовали крупные писатели, поэты, ученые. Была разработана специальная программа "Литературы Востока". Египетскую пьесу должен был написать Блок.

Как объяснить тот факт, что А.Блок взялся за написание именно египетской пьесы? Был ли это выбор самого поэта или ему рекомендовала это редколлегия серии? "Рамзес" не единственный пример его египетских увлечений. Напомним, что А.Блоку принадлежат стихотворения "Сфинкс" (1902, март-апрель 1917), "Клеопатра" (1907), "Жрец" (1902), очерк "Взгляд египтянки" (1909).

"Записные книжки" А.Блока и воспоминания современников помогают воссоздать атмосферу, в которой писалась и обсуждалась египетская пьеса и произошла встреча со Струве.

Осень и зима 1919 г. были исключительно напряженным периодом в творческой и личной жизни А.Блока, временем душевных потрясений, творческих взлетов и неудач, семейных драм, материальных невзгод, тяжелой, неизлечимой болезни.

Это был труднейший период в истории России. Войска Юденича двигались на Петроград. Канонада доносилась до центра города.

Вот записи, которые помогают почувствовать атмосферу тех дней 1919 г., когда создавался "Рамзес":

В последней записи речь идет, видимо, о чтении им книги Г.Масперо "Древняя история. Египет. Ассирия" (Спб, 1905), которая была в его библиотеке с 1911 г., и посещении Струве, работавшего тогда в Эрмитаже.

В записи от 28.XI 1919 г. в "Записных книжках" читаем: "Моя пьеса от Горького". Видимо, экземпляр "Рамзеса" Горький брал для обсуждения во "Всемирной литературе" и в комиссии по историческим картинам.

К.И.Чуковский записал впечатление Горького после прочтения им пьесы: "29 ноября 1919 г. Блок написал пьесу о фараонах Горький очень хвалил. "Только говорят они у вас слишком по-русски, надо немного вот так" (и он вытянул руки вбок как древний египтянин стилизовал свою нижегородскую физиономию под Анубиса) нужно каждую фразу поставить в профиль". "30 ноября 1919 г. Блок, когда ему сказали, что его египтяне в Рамзесе говорят слишком развязно, слишком по-русски сказал: "Я боюсь книжности своих писаний. Я боюсь своей (выделено Чуковским. Г.Б.-Л.) книжности". Как странно его вещи производят впечатление дневника раздавленных кишок. А он книжность!"

Упрек в том, что персонажи в "Рамзесе" говорят слишком по-русски, понятен, но вряд ли справедлив. Для Блока "Рамзес" был не столько сочинением о древнем Египте, сколько напоминанием о России: агонизирующей и заслужившей проклятие пророка. Поэтому в том, что некоторые коллеги поэта, не вполне осознав стержень пьесы, тем не менее, верно ощутили ее главный нерв "слишком по-русски", нужно видеть удачу Блока. Если основной смысл пьесы в том, чтобы на примере древнего Египта показать, к чему в действительности идет Россия, то оценка "слишком по-русски" звучит хоть и невольной, но явной похвалой.

Вернемся, однако, снова к его "Записным книжкам".

И так все дни декабря: невероятные бытовые трудности, тоска, душевные страдания, и вместе с тем напряженнейший труд, чтобы добыть хоть какие-либо средства для существования, труд, не приносивший творческого вдохновения, о котором всегда мечтал поэт.

Судя по записи, новая встреча с египтологом произошла во "Всемирной литературе", которая тогда располагалась на Моховой. А.Блок получил от Струве текст пьесы, но без письменного отзыва. Почему же возник вопрос: "Можно ли печатать "Рамзеса"?" Вероятно, Струве уже устно изложил поэту свои основные замечания.

В рукописном отделе Пушкинского Дома хранится любопытный документ, о находке которого я уже упоминал выше, своего рода краткий "конспект" отзыва Струве. Текст написан зеленым карандашом, почерк не принадлежит ни поэту, ни Струве. Вероятно, кто-то, сопровождавший Блока к Струве, записал почти стенографически основные возражения ученого. Впрочем, возможно и другое: вернувшись от Струве, Блок кому-то изложил главные упреки египтолога.

Поскольку теперь уже известен письменный отзыв Струве, этот документ можно прочитать следующим образом:

На следующий, последний день уходящего 1919 г. А.Блок записывает: "Безвыходность". Письменный отзыв Струве ему еще неизвестен. Через два дня (2 января 1920) Струве возвращает ему текст "Рамзеса", но уже со своим письменным отзывом. В "Записных книжках" запись от 2 января 1920 г.: " "Рамзес" с замечаниями В.Струве". Видимо, отзыв был подготовлен по просьбе "Всемирной литературы", носил официальный характер, хотя был написан от руки.

Вот текст отзыва:

В свете современной египтологической науки в пьесе действительно имеется немало исторических анахронизмов. Однако анахронизмы, в которых упрекает Блока Струве, как и другие неточности, связаны с прямым заимствованием материала поэтом А.Блоком из книги ученого Г.Масперо одного из крупнейших египтологов второй половины XIX века. Однако книга Г.Масперо, написанная в конце XIX в. и ко времени встречи Блока со Струве уже несколько устаревшая, была не строго академическим трудом, а популярной работой по истории Древнего Востока (о чем не мог не знать рецензент).

Сходную задачу ставил перед собой и Блок, пытаясь создать образ, а не исторически точное описание древнего Египта. Поэтому критику Струве было бы справедливо адресовать не столько поэту, скольку главному "виновнику" хронологических несоответствий и неточностей Гастону Масперо.

Другое дело характер использования А.Блоком египетского материала для выявления его аналогий с российской действительностью. Случайно ли поэт (если исходить из его желания использовать Египет в качестве аналогии той ситуации, которая сложилась в России) сместил разные эпохи? Не целенаправленно ли А.Блок обозначил "червоточину" еще в период кажущегося расцвета? Не потому ли и введен поэтом образ библейского пророка, опережающего действительный ход истории на несколько столетий?

Обращает на себя внимание, что хотя Струве и назвал А.Блока крупным талантом, но при написании его имени (оба раза) сделал досадную описку: Брок вместо Блок. Хотелось бы думать, что случайную!

Хотя при обсуждении рецензии Струве в секции "Исторические картины" его возражения были отвергнуты, Блок, со вниманием отнесясь к замечаниям молодого ученого, внес некоторые коррективы, заменил, к примеру, название "Картина древнего Египта" на более нейтральное "Сцены из жизни древнего Египта".

Напомним, что в последние дни 1919 г., уже после встречи со Струве во "Всемирной литературе", А.Блок записал: "Безвыходность". Критика ученого, очевидно, усугубила и без того тяжелейшее душевное состояние поэта.

Конечно, сейчас, через 80 лет после встреч поэта и ученого, многое видится по-другому; наши оценки, как бы мы ни старались изучить и понять реальную обстановку в Петербурге в конце 1919 начале 1920 гг., во многом остаются субъективными.

И Блок, и Струве находились в одном и том же "агонизирующем" городе, где стреляли пушки и голодали люди, в равной мере испытывая тяжелейшие материальные невзгоды, и продолжали творчески работать. Выпускники Петербургского университета, представители интеллектуальной элиты северной столицы, две незаурядные личности, люди одного поколения и, как ни парадоксально, два русских немца, но как они несхожи и по темпераменту, и по душевному настрою. "Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень...".

Как историк-востоковед я понимаю и разделяю позицию Струве, основанную на принципах научной истины, иной позиции ученый занять не может, но как поклонник таланта великого поэта, переживавшего тогда тяжелейшие творческие страдания, испытываю перед его памятью чувство известной вины, вины в том, что мой старший коллега, к которому я всегда относился с особым пиететом, усугубил, пусть даже невольно, "безвыходность" положения, в котором оказался Блок. Досадно, что Струве не понял замысла поэта, прочитал пьесу лишь глазами египтолога, не увидел в ней иного, главного смысла.

В рукописном фонде Пушкинского Дома хранится рукописная запись о "Рамзесе" Виктора Борисовича Шкловского, хорошо знавшего А.Блока. Небезынтересно сравнить оценку ученого и писателя. Вот что писал В.Б.Шкловский:

Виктор Борисович увидел в "Рамзесе" не академические ошибки: в пьесе, как и в судьбе гения, он разглядел трагедию.

Частью этой блоковской трагедии стала и встреча поэта со Струве.

"Рамзес" оказался для Блока трагедией еще и потому и в первую очередь, что поэт, будучи уже тяжело больным, не смог продолжить свои размышления о судьбе России, развить по-новому оформившиеся взгляды на происходящее в его стране, свои творческие предсказания.

Тема "пророка и толпы", и раньше занимавшая Блока, решается в "Рамзесе" с совершенно иных позиций, чем, скажем, в поэме "Двенадцать". Можно сказать, с прямо противоположных. Повторим: в книге Г.Масперо, главном источнике "египетских заимствований" А.Блока, нет пророка, нет такого исторического персонажа, но этот образ, столь необходимый для исполнения его основного замысла, поэт вводит в пьесу. И вкладывает ему в уста речения, заимствованные из ветхозаветной Книги пророка Исайи (так называемое "пророчество о Египте"). Пророк "Рамзеса" абсолютный антипод пророку "Двенадцати" Христу, идущему во главе красноармейцев. Более того, пророк "Рамзеса" своего рода ответ поэме "Двенадцать", которую Блок, по словам З.Гиппиус, в последние годы жизни "возненавидел, не терпел, чтобы о ней упоминали при нем".

Пророк "Рамзеса", в которого базарные мальчишки швыряют луковицы, предрекает всеобщую скорую гибель ("Падет защищаемый, и все погибнут, погибнут, погибнут") и за это заслуживает ненависть озверевшей толпы, забивающей его палками и забрасывающей камнями. Блок сам оказывается пророком, решившим поведать народу правду о надвигающейся трагедии. И сам платит за это душевной мукой, неизлечимой болезнью и, в конечном итоге, жизнью.

"Пророческие" настроения поэта в последние годы жизни замечали его современники. Горький считал, что в словах А.Блока 1919 г. было "много пророческого", об этом же писал К.И.Чуковский в начале декабря 1919 г.: "Чем больше я наблюдаю Блока, тем яснее мне становится, что к 50 годам он бросит стихи и будет писать что-то публицистико-художественно-пророческое".

Шкловский совершенно справедливо увязывает написание "Рамзеса" с речью Блока на Пушкинских торжествах. Более того, именно эту речь, произнесенную 18 января 1921 г., т.е. после того как египетская пьеса была сдана в печать, можно рассматривать с пророческих позиций поэта, задыхавшегося в чуждой ему атмосфере и глубоко страдавшего от вынужденного разрыва с Музой.

За неделю до выступления в стихотворении "Пушкинскому дому" А.Блок обращается к великому поэту автору "Пророка":

К той же тайной свободе призывает вслед за Пушкиным Блок в речи, ищет его помощи в своей уже почти немой борьбе. Он сравнивает тайную свободу с творческой волей, без которой жизнь поэта бессмысленна. ""Покой и воля". Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл... И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха".

А.Блок говорит о Пушкине, но как бы обращает эти слова и к себе. Таким представляется смысл цветаевской фразы о прямой, непосредственной связи Пушкина и Блока: "Дело не в даре..., дело не в смерти (...) дело в воплощенной тоске мечте беде не целого поколения (...) а целой пятой стихии России".

В письме к К.И.Чуковскому 26 мая 1921 г. А.Блок писал: "Сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще... Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка". "Блок, в последние годы свои, уже отрекся от всего. Он совсем замолчал, не говорил почти ни с кем, ни слова... Знал, что умирает... Он буквально задыхался, и задохнулся", писала З.Гиппиус.

"Рамзес" впервые был напечатан издательством "Алконост" в начале июня 1921 г., за несколько месяцев до кончины поэта. Он стал последней книгой, которую А.Блок сумел увидеть при жизни. Публикация пьесы не доставила поэту удовлетворения. Показательно, что неизвестно ни одного экземпляра "Рамзеса" с дарственной надписью Блока.

Но своей пьесой Блок еще органичнее вошел в нашу жизнь, в нашу культуру как провидец, предсказатель, всезрячий пророк. По словам З.Гиппиус, "в том радость, что он навеки наш, что мы, сегодняшние, и Россия будущая, воскресшая, может неомраченно любить его, живого". Добавим: любить и прислушиваться.

Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4343, 30 ноября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...