КНИГИ И ЛЮДИ

 

Итог жизни?
Читайте
"Континент"

К 70-летию со дня рождения Владимира Максимова

27 ноября Владимиру Емельяновичу Максимову исполнилось бы семьдесят (по советским документам, липовым, купленным на базаре во времена его беспризорных скитаний, меньше, всего 68; заметим, впрочем, что дожил он до конца под фамилией-именем-отчеством из этих документов, ставшими его литературным, да и просто именем). В его прозе многое (скажем, заведомо "Семь дней творения") выдержит испытание временем. Но в истории нашего русского ХХ века он займет важное место не этим. Писателей, да простят меня и писатели, и читатели, много, а "Континент" был один, уникален, и главный редактор его был один такой, уникальный. (Я говорю о "Континенте" парижских времен не в упрек его московскому преемнику, занявшему в конфигурации российских толстых журналов свое особое место, но уникального там уже не может быть.)

"Континент" родился и жил не как "еще один журнал русской эмиграции" ("Я не хочу делать еще один журнал русской эмиграции", сказал Максимов в Москве незадолго до своего отъезда в Париж) как этого и хотел главный редактор, он стал голосом всей восточноевропейской эмиграции, а с ходом времени и внутренней оппозиции. Печатая множество русских самиздатских авторов, "Континент" никогда не ставил символически Москву в свои выходные данные, пока не начал действительно выходить в Москве, зато заглавие его с первого номера повторялось на всех языках стран Восточной Европы, включая украинский и белорусский, литовский, латышский и эстонский языки стран, чье право на государственную независимость (особенно Украины и Белоруссии) далеко не считалось неоспоримым даже среди "просвещенной" русской эмиграции. Писатели и публицисты из всех этих стран кто больше, кто меньше печатались в "Континенте". Так, украинские авторы в парижских номерах "Континента" занимают третье место после русских и поляков.

С поляками, впрочем, особая история. Начиная со знаменитых слов Солженицына Максимову: "Идите в "Культуру" они вам помогут" (и помогли). Через быстрое возникновение тесных связей (зачастую уже и без прямого посредничества "Культуры") с оппозиционными авторами внутри страны. (Помню, как Анка Ковальская, только что выпущенная прямо их лагеря интервнирования в Париж на операцию, пришла в "Континент", села напотив Максимова и с облегчением сказала: "Как будто домой вернулась".) И вплоть до момента, когда Польша освободилась и наши друзья из еще недавно подпольного издательства напечатали несколько номеров парижского "Континента" в Варшаве. (А есть еще и тема ""Континент" на страницах польской независимой прессы".) И даже за край парижского "Континента" продолжалась эта личная и идейная дружба: последняя, предсмертная поездка Владимира Максимова была в Польшу, откуда он вернулся оживший, взбодренный, полузабыв о мучивших болях.

Мне часто приходится слышать и в воздух, и прямо ко мне обращенный вопрос:

 Ну а что же вот ваш Максимов, в последние-то годы в "Правде" печатался, коммунистов защищал... Значит, вот какой его итог...

У меня есть свои, может быть, не до конца верные объяснения. Привыкший сострадать гонимым, он сострадал тем, кого принял за гонимых (поживи он подольше увидел бы, что они в конце концов прекрасно устроились). Мучимый нераспознанной, почти перед смертью диагностированной болезнью, терзаемый болью, он замыкался, забивался в угол, отворачивался от друзей, но, не умея жить без собеседника, принимал новых приятелей, которых его новые высказывания отнюдь не смущали наоборот, весьма устраивали. Я сама при всей нашей долгой дружбе, после 16 лет совместной работы в "Континенте", не бывала у него последние года полтора (только по телефону разговаривали) чтобы не поссориться. Трудно было бы не поссориться, если б мы начали спорить, а я ссориться не хотела. (На днях, после интервью о Максимове на НТВ, уже без камеры, журналист все продолжал меня выспрашивать: а как же, мол, верность идеям? И я неожиданно для себя самой ответила: "А мне человек дороже идеи".)

Но речь, в конце концов, не о том, почему такими оказались последние годы Владимира Максимова, а о том, считать ли это итогом. Думаю, что в жизни всякого человека, частного и общественного, итог не то, что он сделал и сказал в последние годы жизни (и как считать? сколько последних? год? два? пять?), а то, что он сделал главного в жизни. А главное, что сделал в своей жизни Владимир Максимов, такое, подобного чему никто другой не сделал, это "Континент". Берите старые номера, читайте, и вы увидите его "итог".

НАТАЛЬЯ ГОРБАНЕВСКАЯ


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4343, 30 ноября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...