РЕЛИГИЯ И ОБЩЕСТВО

 

Митрополит Пергамский Иоанн (Зизиулас)

Православная Церковь
и третье тысячелетие

Выступление в Баламандском монастыре
(Ливан, Антиохийский Патриархат)

4 декабря 1999 г.


Публикуется с некоторыми сокращениями.
Перевод с английского Галины Вдовиной

Конец XX столетия и приближение нового тысячелетия события, которые относятся к нашему условному пониманию времени, а поэтому не имеют фундаментального значения для нас, христиан. Тот факт, что по этому поводу по всему миру проходят разного рода торжества, не должен вводить нас в заблуждение относительно какой-то особой важности смены календарных сроков. Для нас знаменательные изменения во времени связаны только с великими событиями истории спасения, которые мы литургически переживаем в дни церковных праздников. И все-таки даже такие условные смены времен должны побуждать христиан к спокойному размышлению. Не только каждый из нас лично, но и Церковь в целом должна использовать этот повод для размышления и даже для самоиспытания и самокритики...

Какой мир мы унаследуем от XX столетия и завершающегося тысячелетия? С какими проблемами и возможностями мы столкнемся впереди? Каково может быть свидетельство Православной Церкви в контексте того будущего, которое открывается в новом тысячелетии?

Христианская история:
причина радости и разочарования

Если мы посмотрим на две тысячи лет христианской истории, нас охватит одновременно и радость, и разочарование. Причины удовлетворения и радости следующие.

Прежде всего тот факт, что Церковь выжила, никоим образом не может быть воспринят как нечто само собой разумеющееся. Церковь родилась во враждебном мире и испытала тяжелейшие гонения, не только в I веке, но и в наше время. И, несмотря на это, она существует до сих пор. Слова апостола Павла: "мы умираем, и вот, мы живы", вполне применимы к истории Церкви, по крайней мере до сего дня. Как это можно объяснить? Может быть, счастливой случайностью или историческими обстоятельствами, как сказал бы рационалист. Но для нас, верующих, ответ заключается в словах Господа, что "врата ада не одолеют" Церковь. Как бы то ни было, мы можем только благодарить Бога за то, что Он хранил Церковь на протяжении столетий.

Другое великое чудо то, что сохранились основные традиции и структуры Церкви, несмотря на многочисленные влияния, которые она испытала в разных культурных контекстах. Церковь живет в мире, но она не от мира сего. Границу между Церковью и миром провести очень трудно. И это всегда будет важнейшей проблемой для Церкви: как сохранить свою самобытность, в то же время не устраняясь ревращаясь в гетто.

Более того, везде, где Церковь существовала, она оказывала влияние на культуру. Это касается не только Византии или Средних веков на Западе, то есть тех случаев, когда мы можем говорить о христианской культуре. Это относится и к периоду Нового времени, когда Церковь на Западе была откровенно и подчеркнуто отодвинута в сторону как чуждый и лишний фактор в деле создания гуманистической культуры. Многие гуманистические и моральные ценности современного общества это не что иное, как христианские принципы морального поведения. Церковь не была настолько чужда человеческой жизни, как того хотели бы некоторые люди.

У Православной Церкви есть много причин благодарить Бога. Мы никогда не были политически могущественными, разве что в Византии и некоторых современных государствах, где православные составляли большинство. Но даже тогда мы сознательно развивали такие институты, как монашество, чтобы напоминать самим себе, что Церковь не принадлежит миру сему. Вообще в истории православия было гораздо больше периодов страдания и унижения, чем славы и обладания светской властью. Если нашей Церкви есть чем хвалиться, то прежде всего своими мучениками и подвижниками, а не мирской силой. И мы можем только благодарить за это Бога. Ибо, как говорит Павел, "сила Божия в немощи совершается".

Православная Церковь в XX веке в особенности должна быть благодарна Господу за то, что православное богословие заново открыло свои святоотеческие корни, осознало значение lex orandi (закона молитвы), прежде всего Святой Евхаристии, а благодаря впечатляющему восстановлению монашеских традиций возродило дух отцов-пустынников. Все это стало достоянием многих в контексте экуменического движения, где, несмотря на довольно слабое участие самих православных, свидетельство православия было очень сильным.

Что касается разочарований и неудач, то здесь, я думаю, о многом стоит сожалеть и за многое каяться.

Не произошло истинной и глубокой христианизации мира. Церковная миссия была или недостаточной, как у нас, православных, или нехристианской по существу, что характерно для многих миссионерских трудов и рвения западных христиан. Мы смешали Евангелие с национальными и культурными ценностями определенного времени и поэтому не смогли осуществить подлинное вокультуривание Церкви. Во многих случаях вместо христианского миссионерства людям навязывали христианство без всякой связи с их культурой. Христианство не относилось к людям с той любовью, с которой относился к ним Господь, и мы должны сожалеть об этом.

Кроме того, произошло трагическое разделение в самом христианстве. В особенности второе тысячелетие явило невиданные прежде в истории ненависть и борьбу среди христиан. Вряд ли в данном случае следует искать того, кому можно вменить это в вину. Отцы-пустынники учат нас, что мы должны всегда осуждать себя за грехи всех других. Сейчас среди православных существует тенденция подчеркивать ответственность западных христиан за грех разделения и за зло, причиненное Православной Церкви нашими западными братьями. История, конечно, со всей очевидностью свидетельствует о той агрессивности, которая была проявлена Западом в отношении православных. Однако трагическая реальность христианского разделения глубинно связана и с неспособностью православных преодолеть психологию противостояния, подняться над ней в духе прощения и любви. Более сильной оказалась конфессиональная ревность. В этом отношении второе тысячелетие было не слишком счастливым периодом церковной истории.

Другой недостаток неспособность истолковать Евангелие в экзистенциальных категориях. Фундаментализм, конфессионализм и консерватизм убили Библию и догматы Церкви, превратив их в формулы, которые следует скорее сохранять, чем опытно переживать. Догматика и этика оказались разделены. То же самое произошло с lex credendi (законом веры) и lex orandi (законом молитвы). Богословие и благочестие превратились в две отдельные сферы. По существу это значит, что чем благочестивее человек, тем менее он богослов. Подобные дихотомии возникли в отношении догматики и канонического права, экклезиологии и церковного управления. Епископы стали администраторами, и, если они оказываются богословами, это воспринимается скорее как "служебное несоответствие". Все это привело к маргинализации богословия по отношению к обычной жизни, даже церковной жизни.

В Церковь проникли, особенно у нас, православных, национализм и этнофилетизм. Идея автокефалии превратилась в автокефализм, то есть в использование Церкви для обслуживания государственных или национальных интересов. Положение православной диаспоры в XX веке это прямое, открытое нарушение принципов православной экклезиологии. Без всякого сомнения, мы не можем удовлетвориться подобной ситуацией, хотя, к сожалению, она "благословляется" на самом официальном уровне.

Это то, что мы унаследовали от прошлого, от двух тысячелетий истории Церкви. Одно дает нам основания для благодарения, другое для покаяния. Осознание этого двойственного наследия чрезвычайно полезно на пороге нового тысячелетия. Проблемы, с которыми мы столкнемся в этот новый исторический период, требуют серьезного переосмысления нашего прошлого.

Самые важные вопросы
в новом тысячелетии

Сегодня мы все знаем знаменитую теорию современного американского политолога, для которого новое тысячелетие это период "конфликта цивилизаций". Независимо от того, прав он или не прав, одной из основных проблем, с которыми Церкви придется иметь дело, будет (и я думаю, всегда была) проблема вокультуривания. Что здесь может сделать Церковь?

Когда христианское Евангелие проповедовалось грекам, оно столкнулось с культурой не просто иной, но глубоко противоположной той, которая породила Евангелие исторически, то есть семитской культуре. Историки спорят о том, насколько эллинистическая культура проникла в иудаизм времен Иисуса Христа. Однако исследования патристического периода показывают, что вокультуривание Евангелия в античном греко-римском мире было весьма нелегкой задачей.

Проблема была не просто в том, чтобы заменить многобожие библейской верой в Единого Бога. Проблема была глубже и затрагивала этику и склад ума, само мировоззрение, характерное для греческой культуры. Как показывает реакция таких греческих философов I века, как Цельс и неоплатоники, греческий ум не мог воспринять христианский исторический подход, включающий веру в Боговоплощение и воскресение мертвых. На еще более глубоком уровне вокультуривание христианства в патристический период натолкнулось на греческое мировоззрение, потому что оно отдавало приоритет "единому", единству вселенной и ее циклическому, упорядоченному движению в ущерб "многому", то есть "частным", конкретным существам, вплоть до отождествления "множественности" с падением и злом. Другими словами, Евангелие, которое несло уважение к истории и эсхатологический взгляд на конец истории ибо он имеет гораздо большее значение, чем начало вещей, должно было стать частью культуры, не верящей в историю и считающей, что начало вещей важнее, чем их конец, или "эсхатон".

И все же вокультуривание тогда совершилось. Ученые расходятся во мнениях, было ли оно успешным, верным Евангелию, или же "жесткой эллинизацией", как считал Гарнак. Но, с точки зрения нашей православной традиции, то, что произошло в патристическую эпоху, было именно успешным вокультуриванием, так как чистота Евангелия не была утрачена.

В нашей нынешней ситуации то, что имело место в век патристики, может служить если не моделью, которую нужно копировать, то, во всяком случае, примером, из которого мы должны извлечь уроки. Что это за уроки?

Во-первых, необходимо заметить, что в то время Церковь осознавала слабость греческой культуры тот факт, что эта культура исчерпала свои возможности. Это понимание позволило отцам Церкви, греческим и латинским, исходя из Евангелия занять критическую позицию по отношению к античной культуре и предложить альтернативу. Ситуация, в которой мы находимся сейчас, в этом отношении не отличается от тогдашней, разве что Церковь не может противостоять культуре лицом к лицу, поскольку она в известной степени участвовала в ее создании. Во всяком случае, Церковь должна иметь в виду, что сегодня мы переживаем конец исторической культуры, сформированной Просвещением, и что Евангелие должно быть отделено от нее и предложено в качестве альтернативы этой культуре.

Если Церковь не сможет этого сделать, придут другие, чтобы ответить на вопрошания современного человека в нынешний переходный период, что, как я полагаю, уже делается. В патристический период тот факт, что Церковь вступила в содержательный диалог с окружающей культурой, препятствовал другим в него включиться. Отсюда нам следует извлечь урок: в наши дни Церковь должна занимать ведущее место в диалоге с доминирующей культурой на самом глубоком уровне, чтобы избежать маргинализации.

Во-вторых, греческие отцы Церкви не просто заняли критическую позицию по отношению к эллинистической культуре, но глубоко проникли в нее и творчески восприняли ее предпосылки. Это имело разные формы. Например, в области богослужения многое было воспринято и христианизировано: традиционные праздники, разного рода ритуалы. В области философии законными были признаны все вопросы, поставленные греками, прежде всего онтологическая проблема, которая Библии и семитской культуре была в значительной степени чужда. В богословии без всякого колебания использовалась философская терминология. Греческий язык был принят там, где он не употреблялся, в то время как использование латинского на Западе никогда не создавало трудностей церковному единству.

И все это происходило совсем не за счет Евангелия. Эсхатологическая библейская ориентация была сохранена благодаря центральному значению Воскресения, иконическому пониманию Царства в Евхаристии, особому значению, которое придавалось общине и монашеству как формам, противостоящим секуляризации, и т.д.

Другими словами, вокультуривание означает, что мы можем и должны использовать все формы существующей культуры для выражения основных аспектов библейского миросозерцания. В данном случае Церковь должна различать то, что существенно и следует сохранить во что бы то ни стало, и то, что может быть изменено. Как показывает история патристического периода, это непростая задача. И это подчеркивает решающую роль богословия во всех формах вокультуривания. Богословие должно стремиться к согласию относительно существенных истин Евангелия, верность которым необходимо сохранить, несмотря на различие их культурного выражения. Без богословского разума и соответствующей "чувствительности" вокультуривание может быть весьма опасным...

На уровне вероучения богословие связано с вокультуриванием через христологию, неотделимую от Духа. Вокультуривание есть требование, порождаемое учением о Боговоплощении. Полностью воспринимая условия человеческого существования, Бог в Лице Христа повелевает Своей Церкви всегда открывать Ему путь в любую культуру. Тот факт, что Сын Божий вошел в особую культуру, в еврейскую среду определенного исторического времени, очень легко может быть понят в том смысле, что Он освятил и утвердил только эту частную культуру и таким образом призвал все иные культуры к своего рода "обращению". И, конечно же, христология, которая забывает о действии и роли Духа Божия, может приводить к подобным выводам.

Однако пневматология (учение о Духе Святом) указывает на христологию, которая является эсхатологической и поэтому инклюзивной. Христос в Духе это не индивидуум, воспринимаемый как таковой, но Тот, Кто имеет Тело. Он Первенец среди братьев. Это позволяет говорить о "космическом Христе" и о том, что Он возглавляет всех и вся (anakephaleosis). Не существует ни одной расы или культуры, которым Он был бы чужд. Благодаря действию Духа Святого Христос может быть "вокультурен" везде и в любое время.

Этот акцент на пневматологии не имеет ничего общего с тем современным представлением, согласно которому во всех культурах некоторым образом присутствует Святой Дух. Пневматология, оторванная от христологии, столь же плоха, как христология без пневматологии. Дух Святой присутствует везде: "иже везде сый". "Дух дышет, идеже хощет", и "все исполняет", как говорят слова молитвы. Но Он никогда не действует помимо Христа или независимо от Него. Он от Христа все воспринимает и на Христа указывает. Не существует "икономиии Святого Духа" только икономия Сына.

Вокультуривание необходимо связано с воплощением Христа, хотя бы и в формах, отличных от известных из истории. Вместо того чтобы воспринимать Святого Духа как божественную Ипостась, которая действует вне и помимо Христа, следует рассматривать Его как Ипостась, которая сообщает Христу инклюзивность, то есть эсхатологичность. В Духе Святом Христос перестает быть евреем или греком ("во Христе ни иудея, ни эллина"), в то же время в некотором смысле оставаясь ими. Дух позволяет Христу снова и снова входить в любую культуру и принимать ее через ее очищение, то есть испытывая ее посредством света (можно сказать, подвергая ее суду), того света, который имеет последнюю значимость и явлен во Христе. И это открывает возможность многообразных культурных выражений единого Христа.

Окончание см.:
"РМ" N 4343.

©   "Русская мысль", Париж,
N 4343, 30 ноября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...