ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Леонид Кукушкин

Sub specie aeternitatis*

Религиозные истоки творчества
Бориса Чичибабина

Чтоб в каждом дому было чудо и смех,
пусть мне одному будет худо за всех.
Б.Чичибабин

Чичибабин

Со дня кончины замечательного русского поэта Бориса Алексеевича Чичибабина прошло уже пять лет, а острое ощущение невосполнимости потери и сегодня живо у многочисленных поклонников его таланта. Свидетельством этому служит возрастающее число издаваемых книг, статей, снятых фильмов и проведенных вечеров, посвященных жизни и творчеству Б.А.: в 1998 г. издан прекрасно оформленных двухтомник избранных сочинений поэта, в который вошли также воспоминания и статьи о нем, а в 1999-м монография "Борис Чичибабин. Жизнь и поэзия". Нетрудно заметить, как интерес исследователей со временем смещается от вопросов литературоведческого характера: тематики, структуры, мелодики поэзии Б.А. к проблемам глубинных основ его творчества.

Настоящая статья представляет собой попытку продвинуться по этому пути, и начну ее с утверждения: истоком и нервом значительной части поэзии Чичибабина является внутренняя религиозность, часто не осознанная им самим. Подобное состояние души вызывается особой силой, благодатью; Вл. Соловьев называл это "Добром от Бога". Иначе говоря, Б.А. был личностью харизматической, а в оправдание этому можно привести начало удивительного стихотворения совсем молодого Чичибабина, которое до сих пор не оценено по достоинству критикой и строки которого послужили эпиграфом к этой статье:

Пока хоть один безутешен
влюбленный,
не знать до седин мне любви
разделенной.

Пока не на всех заготовлен уют,
пусть ветер и снег мне уснуть
не дают.

И голод пока смотрит в хаты
недобро,
пусть будут бока мои
кожа да ребра.

Стихотворение написано в сталинских лагерях, но в нем нет ни жалоб, ни стона напротив, поэт готов принять на себя боль других, жертвенно облегчить их страдания. Это пронзительный крик души, в которую Бог вложил Свой образ; это одновременно и молитва за страждущих, и клятва помочь им ценою своих мук, молитва активная, как "умное делание" восточного христианства.

Чувства поэта предельно напряжены и глубоко религиозны, написавшему такие строки многое позволено и многое простится. Философия стихотворения может быть определена как религиозный материализм, хотя такое сочетание, на первый взгляд, кажется странным. Нечто похожее было характерно для иудаизма времен пленения и великих пророков, а затем воспринято и развито христианством. Всего этого 26-летний Чичибабин, воспитанный в стране воинствующего атеизма и сочувственно относившийся к ее идеологии, любивший до самозабвения поэзию атеиста Маяковского, знать, конечно, не мог, что лишний раз подтверждает наш тезис о внутренней религиозности поэта, религиозности благодатной, от Бога.

Готовность принести себя в жертву этому миру, который, по словам апостола, "во зле лежит", пронизывает всю поэзию Б.А.. Эта нота временами стихает, а временами звучит с новой силой; иногда она принимает характер вины, стыда и отчаяния из-за неспособности действенно противостоять силам зла. В 1968 г. он писал:

И вижу зло, и слышу плач,
и убегаю, жалкий, прочь,
раз каждый каждому палач
и никому нельзя помочь...

Меня сечет Господня плеть,
и под ярмом горбится плоть,
и ноши не преодолеть,
и ночи не перебороть...

Я причинял беду и боль,
и от меня отпрянул Бог
и раздавил меня, как моль,
чтоб я взывать к Нему не мог.

Острое ощущение оставленности Богом, заставляющее даже вспомнить евангельское "Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?", не покидает поэта в годы написания приведенных строк и связано с глубоким кризисом, вызванным рядом обстоятельств, о чем подробно написано во многих публикациях. Приводя слова Христа на Голгофе, я не боюсь упреков в кощунстве, поскольку жизнь каждого христианина приобретает смысл и ценность лишь "подражанием Христу".

К этому же времени относятся знаменитые, леденящие душу строки "Сними с меня усталость, матерь Смерть", а большинство исследователей разделяют творчество поэта на два периода: до этого времени и после него. Для цельной личности, каковой, несомненно, был Чичибабин, такое разделение условно, но нельзя не согласиться, что в результате запредельных шоковых ситуаций даже сильный человек может существенно изменить свое мировосприятие и некоторые черты характера, а значит, и характер творчества. Поэтому дальнейшее наше изложение будет придерживаться этой градации; более того, в конце статьи будут указаны некоторые признаки нового, третьего периода, которому, к сожалению, не суждено было сбыться.

К сказанному о первом периоде добавим, что уже тогда в творчестве Б.А. все отчетливее проступает мотив, вызванный ощущением всеединства. Интуиция всеединства представляет собой необходимое условие всякой религиозности, вне зависимости от конфессий; она сопровождается чувством полного слияния с миром, с Богом, отказом от своего "я", заслоняющего человеку красоту бытия, не дающего ощутить ее всем своим существом, и это чувство наполняет поэта блаженством:

И опять тишина, тишина, тишина.
Я лежу, изнемогший, счастливый и кроткий.
Солнце лоб мне печет, моя грудь сожжена,
и почиет пчела на моем подбородке...

Все, что вижу вокруг, беспредельно любя,
как я рад, как печально и горестно рад я,
что могу хоть на миг отдохнуть от себя,
полежать на траве с нераскрытой тетрадью...

И не страшно душе хорошо и легко
слиться с листьями леса, с растительным соком,
с золотыми цветами в тени облаков,
с муравьиной землею и с небом высоким.
**

Роль интуиции всеединства в поэзии Чичибабина значительна, и религиозные мотивы второго периода его творчества чаще всего находятся под ее знаком. Представление о Боге, как и отношение к Церкви, у Б.А. в этот период было очень близко к толстовскому. Его поэзия становится спокойнее, умиротвореннее, внутренняя, предельно напряженная религиозность первого периода заметно угасает, зато появляется религиозность осознанная; поэт, видимо, много читает о религии и ее проблемах, размышляет о Боге, о связи Его с миром, т.е. о Главном, как он обычно выражается.

--------------------------------------------------

*    Под знаком вечности (лат.).

**   Как указала мне Л.С.Карась-Чичибабина уже после написания статьи, за что я ей глубоко признателен, эти стихи, которые в сборниках датируются 1962 годом, в действительности были написаны еще в лагере, т.е. более чем за десять лет до этого времени, что подтверждает нашу гипотезу о ранней, внутренней, неосознанной религиозности поэта.

Окончание публикации: часть 2-я


Харьков


© "Русская мысль", Париж,
N 4303, 03 февраля 2000 г.

[ 1 / 2 ]

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....