ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Алексей Ремизов

Неключимый

1

Хорош теплый солнечный день на зеленом костромском бульварчике выкрашенные зеленой краской палисадники, желтые скамейки с вырезанными сердцами, пронзенными стрелой.

И еще особенно хорош, когда присядешь на такую скамеечку, а издали монастырский надмирный перезвон

и день как тысяча лет,
и тысяча лет, как один день
мира, покоя
миром помолимся!

И на бледных надволжских небесах белое облако не плывет

Мне вспоминается, как сидел я на такой вот скамеечке в тишине перезвонной в безлюдье одно бледное небо, перезвон и Волга. Давнишнюю пору я вспомнил и вспомнил того, кто проходил мимо меня

Это был, ну конечно, Михаил Аверьяныч Михайлов, следователь 2-го участка в форменной фуражке и накидке с двумя львами на груди: во рту неизменная папироска, нос, сиявший как купол, и очки как тысяча солнц.

Друг моей юности, моей неизменной смелой мечты, он был руководителем моих первых шагов на поприще судебной казуистики.

Как только я выдержал экзамен на старшего кандидата, мне заявили, что я буду производить следствие во 2-м участке под надзором следователя Михайлова.

Учитесь у него всему, сказал мне председатель, только не манерам. И пренебрегите его фантазиями. Впрочем, вы человек спокойный.

Я спокойный?

Михаил Аверьяныч был точно человек беспокойный: суетлив, вечно куда-то бегущий, выкрикивающий не своим голосом. Посмотреть со стороны, так можно подумать, что не в Костроме, а на каком-то пожаре, и никакой не следователь

При более близком знакомстве я понял, что Аверьяныч не худой человек, а более несчастный.

Сын бедного сельского священника, рос он нелюдимый, неуклюжий. С трудом, вечно голодный, но с упрямством, свойственным только семинаристам, кончил он семинарию. В духовное звание он не пошел, а сделался учителем духовного училища в заштатном городишке, потом все бросил и, опять голодный, поступил в университет.

Единственная мысль, единственная идея, взвинтившая его и пришибшая, богобоязнь, как он сам выражался.

Представь себе, говорил он, наклоняясь к самому лицу моему и махая левой рукой куда-то, как же не испугаться смертельным испугом, когда знаешь, что над тобой и около тебя есть существо, которое может сделать с тобой все, что... ну, да, все, что угодно прекратить, потушить тебя может в одну минуту, в одну секунду единым дыханием своих уст. Ведь, признаться, на этом свете страшно даже председателя судебной палаты, а что такое председатель, когда единым дыханием уст в одну секунду!..

Аверьяныч боялся Бога последним смертным страхом, Аверьяныча же боялись все.

Виновный боялся своей вины, а невиновный   А ну как Аверьяныч перепутает чего, сделает как-то так по-своему, наоборот, с него все станет и невинного закатают.

И одно скажу, не от исступленности сердца и упорства шла эта жестокая линия его, а если хотите, совсем даже наоборот ведь, само собой, раз обвиноватить никого нельзя, то всякого и обвинить можно, а обвинив, заточить.

А эти вечные заточения сулили одни неприятности.

Особенно неприятный был случай, когда посадил он в острог I-ой гильдии купца Ивана Гусева вместо Еремея Гусева, потому что, записав на бумажке имя обвиняемого Иеремия, впопыхах не разобрал и прочитал Иоанн.

Прокормив двое суток клопов, первогильдеец, выпущенный на свободу, нанял адвоката Капустникова, и этот самый Капустников немало в Палате испортил крови Аверьянычу.

А было это в те времена, когда жена Михаила Аверьяныча Марья Васильевна, рожденная Параклитова, лежала уже третий год без ног, наблюдая за мужем во всех его действиях и служебных, и домашних, так как Михаил Аверьяныч, кроме всего прочего, очень уважал по старой памяти коньяк.

Марья Васильевна от недуга ли своего кандального или по природе душевной отличалась такой подозрительностью, что даже и вообразить себе невозможно: Марья Васильевна ревновала мужа не только к свидетельницам, на что имела повод, но и без всякого повода ко всякому существу одушевленному.

Стоило Аверьянычу засидеться у кандидата Таптунова, этого безобиднейшего и скромнейшего трезвенника, за беспорочие свое, как говорили, допускаемого даже в общие женские бани, все равно, участь ждала его та же, как если бы вернулся он из кабака или еще откуда.

Следовательша, трогая двумя холодными пальцами красный его нос, всякий раз требовала, чтобы он дыхнул.

И пусть водки намека нет, один табак и чай, зато нос горяч. И начиналось медленное пиление по способу великомученскому, описанному в Макарьевских Четьях-Минеях.

Мужественно переносил Михаил Аверьяныч, всегда и во всем винясь и ничему не переча, но зато потом, наедине сам с собой, отплачивал со всем зверством, свойственным лишь человеку, и добродушием зверя.

Вот я тебя, мерзавца, потушу! не то радуясь, не то казнясь опрокидывал он свой коньячный шкалик, незримо хранимый в шкапчике письменного стола.

К началу публикации ||| Следующая часть

Публикация
ИГОРЯ ПОПОВА


Москва


© "Русская мысль", Париж,
N 4303, 03 февраля 2000 г.

[ 2 / 4 ]

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....