ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

НБоков

[Публикация с продолжением]

     Свет настольной лампы.

     Несколько книг.

     Пишущая машинка. Лист белой бумаги.

     Неподвижно сидит человек, положив руки перед собой.

     Лицо человека в тени.

     Тишина.

     Звуки одиночества: вода капает из крана. Далекое дребезжанье металла: железного плоского абажура под порывами ветра. Лампочка висит над подъездом, ее видно в окно, если осторожно приоткрыть штору.

     Тиканье настенных часов.

     С годами оно все громче, так, что иногда хочется зажать уши.

     Человек пошевелился. Он глубоко вздохнул. Так вздыхают, возвращаясь к реальности от захвативших воспоминаний. Он придвинул к себе машинку. Он бьет по клавишам.

     На листе появляются буквы, одна за другой:

ОБЕД НА ПОБЕРЕЖЬЕ

     Он остановился и размышляет. И заканчивает:

БАЛТИЙСКОГО МОРЯ.

*

     Поезд медленно входит под крышу вокзала.

     Нетерпеливые стоят на ступеньках вагонов. Не дожидаясь остановки, некоторые спрыгнули и идут рядом.

     Платформу заполняет толпа. Однообразные темные пальто пассажиров. Молодые одеты немного иначе: вот юноша в куртке, ему лет двадцать шесть. Он не спешит.

     Он сходит последним.

     Быстро перейдя платформу, он исчезает в пригородной электричке, стоящей на соседнем пути. Перепрыгивает в другую, стоящую бок о бок. И тогда только, выйдя на платформу, идет к выходу, прижимаясь к поезду. Он напряжен, это заметно.

     Выглядывая из-за головы поезда, он перебирает взглядом стоящих людей, встречающих и ждущих. Вот среднего роста, но плотный мужчина, в темном пальто и меховой шапке: нет, не этот... Вот другой: средних лет, с белым шарфиком на шее... белым шарфиком?.. Но человек, издав радостное восклицание, шагает навстречу женщине с ребенком и багажом. Их обнимает. Поцелуи и смех. Нет, не он. Не они. И вдруг его взгляд застревает на человеке с газетой в руках. Даже раньше, чем он что-то подумал, он слышит слышит внутри себя "аккорд опасности", как он его называет. Так звук производит удар метелки по медной тарелке, что-то похожее на "жах!".

     Человек с газетой ее не читает. Он скользит взглядом по лицам идущей толпы пассажиров. Деланно-равнодушным взглядом, готовый в любой момент отвернуться и углубиться в захватывающую статью. Газеты "Правда", разумеется.

     Приезжий прячется за электричку.

     Он поспешно поднялся в вагон и смотрит сквозь стекла окон. Вон еще один, похожий на первого, тоже с газетой: довольно рослый мужчина. Темное пальто и кашне. Шапка-ушанка.

     Диктор объявляет об отправлении поезда.

     Это его электричка. Какая удача! Полупустая, она трогается с места и увозит Приезжего. Можно вздохнуть облегченно.

     Платформа пуста. Они хорошо видны теперь, люди с газетами. Первый, второй, обнаружился третий. Они складывают газеты и идут к выходу, чуть-чуть маршируя.

     Ветер шевелит страницы газеты.

     Можно прочесть крупно проступившую дату:

1971

     А на здании вокзала название города:

РИГА

     Три одинаковых человека одновременно садятся в черный автомобиль "Волга". Кроме водителя, в ней сидит еще пятый, одетый почти так же. Но есть важная особенность: его кашне белого цвета. Это начальник.

     Неподвижные профили сидящих в машине.

     Начинающаяся метель. Коснувшись тротуара, снег тает. Декабрь вблизи Балтийского моря.

      Не приехал.

     Это сказал кто-то из них, но невозможно определить, кто именно.

     Не приехал?.. Они думали, вероятно, что он, беззаботно насвистывая, будет идти мимо них с портфелем в руках.

     Приезжий сошел с электрички на первой же остановке, еще в черте города. И бежит к трамваю, идущему обратно.

     Снег.

     Несмотря на суровость эпохи, в столице Латвии были юмористические контрапункты. Памятник Ленину, например, стоит, протянув руку на восток, как везде, словно приглашая солнце взойти над землей. А Милда олицетворение Латвии стоит к нему спиной, хотя она и с тремя пятиконечными нужно заметить звездами. Она смотрит на Запад.

     Приезжему весело.

     Пройдя старый город, он оказался в толпе центрального рынка. Здесь слышна речь, которой он, увы, не владеет, несмотря на старания: латышский язык почему-то ему не дается. Вот если б он тут жил...

     Он похож на прибалта, и столько раз он видел, как исчезала улыбка с лица обратившегося к нему по-латышски и сменялась миной недоумения и даже враждебности в ответ на его потуги заговорить на местном наречии.

     Теперь ему хотелось купить на рынке маленьких копченых рыбок в память о приездах на Взморье вместе с матерью. И особенно о том поспешном отъезде из Москвы похожем на бегство, когда приехал Бог знает откуда отец и искал с ними встречи. Мама опасалась, что с ним. И что его увезет.

     Ему девять лет?.. Десять?

     Отца ему очень хотелось увидеть, но он чувствовал тревогу мамы, и ее было жалко. В поезде он сидел отвернувшись к окну и тихонько плакал, не находя разрешенья противоречию. И еще эти грустные огоньки маленьких станций... если смотреть на них через слезы, то они начинают испускать лучики.

     Вкусные рыбки, которые мама купила на рынке, смягчили его грусть.

     Он почувствовал облегчение и теперь. Прикоснувшись к детству, он обрел беззаботность.

     И снова уверен в себе. И во всем. Тем более удачно от них ускользнув.

     Он шел мимо домов: мимо воспоминаний, едва отзывавшихся, полустершихся, смазавшихся, подобно лицам бегущих на фотографии.

*

     И другой поезд шел в этот день: вдоль финской границы через Карелию.

     Через край лесов и озер. И болот.

     Зимой пейзаж становится белым и беспредельным. Тишина сделалась зримой.

     Пассажиров немного. Вот в этом купе сидит крепкая пожилая женщина с мешками. И сумкой, наполненной до отказа, скорее всего, съестными продуктами. Она полудремлет.

     За столиком у окна сидит молодая женщина лет двадцати трех. Перед ней лежит раскрытая книга.

     Старомодный поезд местной линии.

     Интересно идти по длинному коридору, поражаясь разнообразию лиц. А тут вдруг замереть и услышать, как стукнуло сердце: тонкий профиль на фоне чистейшей белизны... она оперлась локтями на столик, положив кисти рук на плечи. Она смотрит перед собой: вот образ ее задумавшейся. Драгоценный.

     Книга, видимо, к тому располагает. Мы осторожно приблизимся и, приподнявшись на цыпочки, прочтем из-за ее спины: "Византия и византийцы".

     В начале главы помещена миниатюра из древней летописи. От этого рисунка немного щемит сердце: он возрождает в памяти всё день, время года и место, пахнущую медом и травами веранду, свежесть почти холод поздней осени Подмосковья.

     В куче книг толстый том, переплетенный в холстину, такого прежде не видел , весь в пыли, в паутине. Наудачу открыл, и вот:

     Греки-византийцы плывут в лодке, их так много, что невозможно пошевелиться. На корме расположена труба, похожая на рог изобилия, из нее вырываются языки пламени и лижут другие лодки, кораблики врагов. Это знаменитый "греческий огонь", секрет которого утрачен. Ну, не беда.

     А рядом другой рисунок: ступа на цоколе (когда буду старше узнаю, что это купель). В ступе сидит скрытая до плеч обнаженная женщина, вокруг нее старцы в одеждах, сплошь покрытых крестами, и мужчина в короне. Это бабку князя Владимира Ольгу крестят в Константинополе.

     Что за причины столь юным читать о таких древних событиях?

     Темно-зеленый с малахитовым блеском свитер на читательнице, едущей из Ленинграда в балтийские страны. Шарф с голубою каемкой укрывает ее шею.

     На фоне окна: заполненное белизной, оно кажется выпуклым.

     Колеса стучат на стыках. (Такой ностальгический подобно запаху сена звук, в Европе исчезнувший.)

     Домашнее сопенье крестьянки-попутчицы.

     Так и ехать, не слишком пристально смотря на Неизвестную, чтобы ее не тревожить. Нам достаточно ее присутствия.

     Можно смотреть на картину и любоваться, не так ли? А тут живой человек в цветении юности и душевных даров.

     Среди них есть удивительно редкий: дар внимания. К событию, собеседнику, мысли. Такое внимание не упустит ни единой детали, оно узнает в каждом миге Творение.

     Высочайшая степень внимательности есть любовь.

     Поезд тормозит.

     Соседка по купе проснулась и протирает стекло, выглядывая и стараясь сообразить, где они едут.

     Все громче собачий лай. Вдоль поезда тянется цепь автоматчиков.

      Что это?

      Станция Сортавала, ответила попутчица. Пограничная зона. До границы тут рукою подать пятьдесят километров.

      Так далеко!

      Кому далеко, а кто решился тому близко. Тут все станции под охраной.

      И нельзя сойти с поезда?

      Можно, почему нельзя. Если есть разрешение в паспорте.

      И зачем это? Финляндия выдает беглецов.

      Там они не задерживаются. Они дальше бегут, в Швецию.

      Бегут?

      Одевают спортивный костюм и бегут! Там Запад, там бегают все, чтобы похудеть. Вот и наши бегут, а финны думают, что это свои.

      А иностранцы что скажут? Насчет собак?

      Им тут ездить запрещено, сказала колхозница. И осеклась: из коридора донесся топот множества ног, обутых в сапоги. Солдаты. И молодой офицер. Он взглянул на пассажирок, словно фотографируя: его веки прищурились, а потом до предела раскрылись, так, что глаза вылезли из орбит.

     Мимо окна плывет лающая пасть овчарки, полная отличных зубов, плывут мимо ее глаза, горящие ненавистью. Ее держит на поводке солдат в бараньей шубе до пят.

      Привычки русской истории... задумчиво произнесла Неизвестная.

А? Что ты? отозвалась засыпающая крестьянка.

[Продолжение следует. Cм.: "РМ" N 4322 15.06.2000]


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4321, 08 июня 2000 г.


    ...       
[ В Интернете вып. с 08.06.2000 ]