ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

НБоков

[Публикация с продолжением]

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.
Продолжение-2.
[Начало см.: "РМ" N 4321 08.06.2000]

     Второй и третий долгий день он жил в волшебном безмолвии и одиночестве песчаного берега и гладкого стеклянного моря.

     Он приходил, стоял и смотрел.

     Он знал, что спустя время наступит... как объяснить? единство его самого и всего вокруг. Чувство ласковой принятости. Чувство, что он и все это огромное одно.

     "Блаженство", скажет он позднее.

     Но тогда это слово означало другое. "Просто блаженство!" говорила мама, откушав в гостях вкусного блюда, грибов с какой-нибудь курицей, например.

     В его принадлежности к единству неба и моря не было предвестника перемены. Да и зачем? Все так хорошо.

     Но почему-то подул ветерок, пошли облака. И мелкие волны побежали к берегу, вода помутнела.

     Впрочем, он и это любил. Шорох шевелящихся сосновых ветвей, шуршание мелких камешков и ракушек, влекомых водою туда и обратно.

     И дождик.

     Настроение мамы портилось.

      Так невозможно! говорила она. Истратить кучу денег, приехать к морю и не видеть солнца!

     Ее профессией было предсказанье погоды, метеорология. Как часто бывает с родителями, и ей хотелось передать свои знания сыну. Например, латинские названия облаков.

      Кумулюс Гумилис, послушно повторял он, глядя на сверкающие белизной мечтательные, беззаботные облака, медленно плывшие по синему небу. Его забавляло, что высоты наполнились его знакомыми. Почти друзьями: вот и важные Кумулюс Нимбус; а его любимые Чиррус Фибратус висели высоко-высоко, словно чистейшие шелковистые нити.

      Ну, посмотри, что там, спрашивала мама утром, надеясь.

     Но в ответ дождик уже стучал по крыше.

      Целый год ждать отпуска и сидеть целый месяц в воде! обидчиво говорила мама после долгого созерцания серого горизонта. А в Подмосковье жара.

     Ему хотелось ее утешить, сказать, что здесь такой мир, такая тишина! Что это кое-что и без солнца. Но он не решался. Ему казалось тогда, что огорчения и пожелания других важнее его собственных.

     В возрасте мудрости он удивится этой своей черте. Он обнаружит, что многие затруднения жизни возникли из-за его чрезмерной податливости перед мнениями других.

     Дождь усилился.

      Все, все, мы возвращаемся в Ригу! В Москву!

     Ах, как жаль. Как печально.

     Он и теперь возвращается по безлюдному декабрьскому берегу.

     Десять лет прожитой жизни повисают на нем утратами, болью. Впрочем, бывает отдых и очищение радостью.

     Но он ныне другой.

     Еще шаг, и он входит в иную зону.

     Иных мыслей и намерений.

     И воспоминаний.

     О умершем Юрии, например.

     Однажды дружеский ужин собрал их, человек пять или шесть, вместе.

     Сначала были темы, требовавшие осторожности, с датами и именами: их обсуждали, включив радио и воду, жестами и записками. А затем пришло время общих дискуссий.

     И как это они поместились в крохотной кухне! Отдельной квартиры эту прозаическую, но существенную подробность нельзя опустить, если хотеть точного изображения эпохи 70-х. Блочного дома: одного из тысяч бетонных параллелепипедов, стоявших наискосок к пригородному шоссе.

     Друзья съели суп и котлеты.

     Разговор вертелся вокруг пенитенциарной системы разных цивилизаций. Вокруг отечественных лагерей и трудностей связи.

     Забавно вспомнить царское время! Известный революционер впоследствии глава государства, сидя в тюрьме, вписывал в письма к невесте свои статьи. Между строк, молоком. Получив письмо, товарищ невеста держала бумагу над огнем керосиновой ламы. Молоко подгорало, и*

      И вот что ей приходилось читать: "Мое сокровище! Цепи пролетариата скоро падут. Твой поцелуй до сих пор... напрасно буржуазия строит новые тюрьмы! Мое сердце преисполнено самых возвышенных чувств... скорей привозите бомбы и револьверы. Целую, твой котик Володя. Вся власть Советам!"

      Это политический скетч, сообщил Симон. Тебя ждет гонорар: пять лет строгого режима и три года ссылки.

     Воодушевившись, Приезжий предложил "силлогизм".

      Вообразите себе. что в некоем преступном государстве...

      "Некоем"! фыркнул Симон.

     Ясно, в каком.

      ...вы попали в тюрьму. О'кей? Вы в ней сидите. О'кей? Вы согласитесь. что наше общество косно и пассивно. Оно под гипнозом страха. Так вот, у вас есть шанс передать новости на волю. Вопрос. Допустимо ли, желая вывести общество из пассивности, допустимо ли с логической а впрочем, и с моральной точки зрения сообщить, что вы подвергаетесь "незаконным методам допроса", как теперь называют пытку, хотя бы вы ей и не подвергались? О'кей?

     Все молчали.

      Нет, сказал Юрий.

      Отчего же, продолжал оратор, предвкушая наплыв аргументов и удовольствие от диалектического почти сократовского спора. Не попробовать ли нам для начала разграничить "пытку" и "воздействие"?

      Нет, повторил Юрий твердо.

      Да, но почему? Известно, например, что она пользуются в зимнее время камерами без окон...

     Юрий схватил тарелку и замахнулся. Оратор едва успел пригнуть голову. А Юрий успел удержать тарелку и, удерживая, невольно сделал пируэт дискобола.

     Все оцепенели.

     Знаменитое хладнокровие Юрия было образцом и опорой для многих, и вдруг такое!

     Впрочем, его лицо осталось бесстрастным. Но дышал он часто.

     И еще долго они приходили в себя, успокаивались, пили чай, расходились.

     Приезжий а тогда временный хозяин квартиры чувствовал весь вечер и часть ночи горечь. Главным образом из-за своих слов: несомненно, резкий поступок Юрия уличил его в чем-то неблаговидном. Впрочем, не впервые он сожалел о своей легкости на язык.

     Событие было освоено: его назвали "посылкой Юрия", утверждая, что со временем она попадет в учебник истории.

     Совсем недавно он смотрел на серое длинное лицо, утонувшее в подушке.

     Юрия уже перестали допрашивать; уже его перевели в отдельную палату.

      Помнишь тот разговор? Юрий делал усилие, стараясь отчетливо произносить.

      Мне жаль, что так получилось. В нашем конфликте с властями много неясного. Система преступна, это известно всем. А мы насаждаем право. Разве ты не согласен? Нужна абсолютная честность. Но можно все обсуждать... тогда я хотел, но не мог с тобой спорить... когда ты поднял вопрос о пытке... потому что ты улыбался.

     Худое серое лицо на подушке.

*

     Приезжий вернулся из своего парадиза.

     Он встретился с кем-то: мы видим, что он не один. Точнее сказать, мы видим двух людей у самой воды, на твердом мокром песке.

     С ним рядом молодая женщина, по-видимому, чуть-чуть моложе его.

     Рискнуть ли произнести еще что-нибудь? Например, "она красива", и всякий вообразит себе нечто свое. Ах, очарование молодости несомненно! В этом замечании слышится возраст пишущего, только и всего: молодость не знает, что она молода, и об этом не говорит.

     Мы не слышим сразу их разговора: мы его видим.

     Движутся губы, глаза, живут радостью лица, и даже голос доносится через шум прибоя...

      Хорошо, что ты приехала! Прекрасно, чудесно!

      Я даже не думала, что может быть так пустынно. А летом здесь множество!

     Она оглядывается на берег, уходящий вдаль и в туман, сливающийся с морем.

      В вагоне никого не было, кроме меня.

      В самом деле? Приезжий стал мгновенно серьезен. Никого-никого?

      Никого! И на станции никто не сошел. Я даже подумала, не ошиблась ли я или ты приехал ли, и туда ли, так одиноко, пустынно!

      Очень хорошо: мы исчезли оттуда! Смотри, сколько пространства! Свобода.

      Правда. А ты...

      Ты думаешь, я скажу все сразу? Нет, нужно как-то иначе. Во-первых, приличия требуют тебе поднести сначала стихи.

     Ее забавляет этот обычай:

      Ты их уже сочинил?

      Я? Нет! Но еще есть время, до вечера долго: еще только полдень. Сейчас сочиню.

Продолжение следует см.:
"РМ" N 4332


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4331, 7 сентября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...    
[ В Интернете вып. с 07.09.2000 ]