ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

НБоков

[Публикация с продолжением]

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.
Продолжение-3.
[Начало см.: "РМ" N 4321 08.06.2000]

     Он смотрит на нее искоса, словно ища повод для вдохновения, яркую деталь для начала:

      О, золото волос...

     И неожиданно берет ее руку:

      Ладоней теплота...

     Она немного сконфужена жестом сближения. Не отнимая руки, она смотрит на волны, на горизонт, завешенный серой пеленой.

      А дальше?.. говорит она еле слышно.

     Он тоже смущен и взволнован, он бормочет, подыскивая рифму:

      О, золото волос, ладоней теплота...

      Гм. Сразу не получается: я слишком... как бы сказать... ну, вот, ты знаешь, чтобы писать стихи, нужно быть чуточку несчастным! Хорошие стихи, разумеется.

     А они нет, не несчастны. Им весело.

      Что нового в Питере? он словно прячется за иную тему их встречи. "Питер" вместо Петербурга, чтобы избежать "Ленинграда".

      Нового-нового? Ты ведь только вчера из Москвы! Там вы знаете лучше все наши новости.

     И потом, новое каждый день новый, правда? Нет, не совсем. И юных касалось странное напряженное ожидание тех лет. И тоска. Непонятная тоска нападала на всех.

      Ну, я сижу среди книг. Я теперь живу в XVIII веке. Там тоже бывало странно, как сейчас... не знаю, как объяснить. Признаться - не понимаю. События и факты известны, но они в полной разрозненности. Ты знаешь, русская история мне представлялась... я даже видела сны! это множество незнакомых людей в огромном помещении!

     Волна близко подкатилась к ногам, вот-вот захлестнет, он тащит ее за руку прочь, они отбегают. Волна упала и смыла их следы.

      Они исчезли бесследно! кричит он радостно.

     И задумчиво добавляет:

      Мне хочется знать, что будет дальше: с ними, с нами... Я так рад, что ты приехала!

     Она бросает на него взгляд: почти влюбленный, но чуточку осторожный. Нет, нет, надо еще подождать чересчур откликаться.

      Мы знакомы давно, правда? сказал он. Очень давно.

      Пять лет, сказала она.

      Да это века! В нашем возрасте это тысячелетие!

     Она фыркает: пафос, юмор и что-то серьезное смешались в его восклицании.

      Мы никогда не приближались друг к другу. Хотя я всегда замечал тебя... и все знал о тебе! Всегда. Почему-то запоминалось все, что слышал. И было интересно!

     Как же они были одеты в тот день?..

     Не слишком ярко, это затруднило бы жизнь, тогда все хотели быть незаметными. Но все-таки какой-нибудь штрих... ах, да: синий шелковый шарфик с голубой каемкой, мерцавшей на темном фоне пальто. А его шарф оранжевый, с бахромой и кисточками. Он досадовал иногда на его заметность и прятал под курткой, особенно в городе. А теперь, на берегу моря, во время встречи шарф получил свободу: он выбился и взлетал в порывах ветра.

      Ты не замерзла?

     Длительная прогулка привела к зданию, выдвинувшемуся до середины пляжа. Оно напоминало корабль. То был ресторан, в декабре, как ни странно, открытый.

     Сидевший в гардеробе служитель на них посмотрел и кивком головы предложил повесить одежду самим. Дружественная фамильярность стареющего гардеробщика.

     Внизу был и телефон-автомат. И пока Неизвестная, достав гребень, занималась своей прической пред зеркалом, он позвонил. Он набрал номер несколько раз. По-видимому, ему опять никто не ответил.

     В зал вела лестница. Огромный, он был вдобавок и пуст. Впрочем, один стол был придвинут к бару и полностью занят: за ним сидели официанты и играли в карты. А повар занимался проигрывателем: он поставил пластинку. И слушал летящую мелодию струнных, может быть, Моцарта.

     В зале, совсем далеко от входа, у окна сидела пара: старик с газетой и клюкой, прислоненной к столу, и старуха, смотревшая неподвижно вдаль, на море. Свой обед они давно съели, а теперь ленились уйти, вероятно, даже совершали сиесту.

     Приезжий выбрал столик. Отсюда ему был виден пляж и дорожка из досок, положенных на песок, она вела к аллее в прибрежном сосновом бору.

      И вот неожиданно все соединилось: мне нужно было уехать немедленно, и накануне оказия тебе написать! Мы раньше виделись всегда при знакомых. А теперь ты приехала: прекрасно! Все прояснилось!

     Она несколько смущена: он говорил о вещах очевидных, конечно, но лучше бы их не слишком выставлять на показ. Словно оправдываясь, она говорит:

      И ты... мы оба ждали, правда? Друг друга. Мы только не знали, как это будет.

      Ах, вот так, как сейчас. Теперь я скажу тебе сразу: обстоятельства таковы, что я должен уехать на полгода. А потом я приеду в Питер. К тебе. И мы поженимся.

      Так быстро! Ты все уже решил!

      Ну, не все. Все-таки пять лет пять с половиной срок немалый для... для... проверки чувства! теперь немного смутился он, его бравада потеряла опору иронии, и он сказал нечто серьезное, очень существенное, хотя пришлось прибегнуть к ходячему выражению штампа: "проверка чувства"! Он попытался поймать прежний тон легкости, необязательности, почти шутки:

      Но если ты против то, разумеется, тогда... но если ты против... ничего не имеешь? Тогда наши корабли пойдут рядом.

     И отвернувшись, добавил:

      Мне очень хорошо с тобой.

     Совсем другим тоном.

     Шквал ветра ударил в окно: огромное, современное. Снег прилипает к нему и ползет медленно вниз.

     Он зажигает свечу, стоящую посредине стола.

     Официант принес им хлеб, вино, рыбное блюдо.

     Мы можем оставить их наедине, тем более, что многое уже ясно. Пусть они подкрепятся обедом.

     Тем временем мы выйдем на берег моря.

     На твердую кромку песка возле самой воды.

     Ни птиц, ни людей. Свист ветра.

     Балтика. Сосны. Кусок янтаря, по-латышски дзинтарс.

     Большой кусок с отполированной гранью такой был в кабинете Ивана, мы совсем позабыли сказать. Удобно смотреть в ту грань и видеть мотылька, висящего в красновато-желтой массе. Миллионы лет тому назад он летал, он порхал. Он собирал нектар.

     Застывающий янтарь времени обволакивает меня, их. Обволакивает мое сердце. Чтобы годы спустя рассматривать его, вздыхая, покачивая головой.

     Чуть-чуть повернуть теплый кусок, поднести его к свету:

     Они снова на берегу. Они подходят все ближе, теперь можно их слышать.

      ...и у нас будет много детей!

     Это Приезжий. Он разворачивает, легко догадаться, картину счастливой семейной жизни.

     Лицо Неизвестной задумчиво.

      Много детей?

      Да! Тридцать!

      Ну, что ты говоришь! В ее голосе смешались противоречивые чувства: во-первых, смешно от явной глупости, но есть и чуть-чуть восхищения перед таким плодородием, она польщена тем, что его ждут ну, в шутку, конечно, но все же от нее. Немножко досадно, правда, что будущий отец легкомыслен в столь серьезном вопросе.

      Ну, хорошо, будем реалистами: сейчас еще рано решать этот вопрос окончательно! говорит Приезжий примирительным тоном. Я немного увлекся: сегодня странный день. Сегодня мне кажется возможным все!

     Кусочек земли показался бескрайним. Время остановившимся.

     Никогда мы не знаем, что мы пленники, что нас ждет теснота. Что время загустевает: вот-вот и начнется страдание.

     Сильное едва одолимое и внезапное желание уйти с ней по берегу как можно дальше! Не возвращаться сюда, оставить все, как есть!

     Да и что их удерживает?..

     Ветер и холод.

     Позади осталось тепло: они возвращаются.

      Ты столько всего сказал. Мне нужно подумать, говорит Неизвестная. Между ними больше нет отчужденности, она склоняется к нему, и он к ней, они образуют подобие арки. Но жесты редки и осторожны.

      У нас будет время подумать, говорит он.

      Ну, подумать не знаю, подумать ли, но пусть все уляжется в голове, правда?

      Да, да, ты знаешь, я сказал тебе все, что решил, и произошла колоссальная перемена! И во мне, и с нами. Ты видишь, какая важная встреча: нам все стало ясно. Вечером ты уезжаешь в Питер. Мы расстанемся здесь: я не смогу тебя проводить.

      Ты не сможешь меня проводить на поезд?

     Она слегка удивлена, но и только: есть, очевидно, причина, о которой она не знает и о которой лучше не говорить.

      Я приезду к тебе в начале июля.

      А мой диплом: я должна закончить диплом! слабо защищается она, немного растерявшись.

      Ну, мы закончим его вместе.

      Уф, какие перемены! Все сразу!

      Уже холодно, правда? Тебе холодно? Давай вернемся.

     Чета стариков у окна проснулась и пьет свой чай с крендельками. Теперь полудремлют официанты: им надоело играть в карты.

     Любитель музыки поставил другую пластинку, на этот раз, может быть, Шуберта. Ах, нет, Малера, "Песню о умерших детях". О убитых. О убитом во чреве младенце Андрее...

Продолжение следует см.:
"РМ" N 4333


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4332, 14 сентября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...    
[ В Интернете вып. с 17.09.2000 ]