ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

НБоков

[Публикация с продолжением]

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.
Продолжение-4.
[Начало см.: "РМ" N 4321 08.06.2000]

     На столе остатки обеда: чашечки с кофе, хлеб в корзинке, бутылка с вином. Горит свеча.

     Зимний день достиг своей зрелости.

      Я должен тебе сказать... начал он, и было видно, что он не решается продолжить. Словно ему предстояло объявить нечто на грани приличия, на пределе высказываемости.

     Она смотрела не него вопросительно, но и с улыбкой, ожидая скорее неожиданной шутки, чем серьезного слова.

      Дело в том, что я сейчас в конфликте с властями, проговорил он наконец. Чем он кончится неизвестно.

      Поэтому я хотел тебя видеть.

     То есть, из-за неизвестности. Но отчасти, быть может, из-за растущего в последние месяцы страха, инстинктивно ища укрытия и защиты.

     На конфликт и надо было бы намекнуть в письме, так было б честнее. Ясно ведь, что он затронет родственников, знакомых, знакомых знакомых...

     Впрочем, новость не произвела на нее заметного впечатления.

      Я думала иногда, что ты в чем-то участвуешь: ты исчезал с таинственным видом!

      Правда? Это тщеславие: приятно казаться значительным кем-то! А теперь хочу перестать и не выходит. Они приклеились ну, словно вар!

      Это бывает, помолчав, сказала она, потом проходит. Они теперь агрессивны к непримиримым. Если же видят, что...

     Он с удивлением заметил, что разговор стал его слегка задевать. Словно в нем пробуждались средневековые чувства: перед дамою полагается ходить петушком! Гм. Храбрецом.

      Я очень старался понять, почему я так против, сказал он нарочито философским тоном.

      Сначала возникло простое "против", лет в четырнадцать. В нашем классе началось увлечение всем тайным: карбонарии, декабристы, большевики! Криптограммы, пароли, выдуманные имена. Романтика нелегальной борьбы за свободу.

     А действительность предстала пред ним в декабре 62-го. На факультет прибежал Владимир и принес известие о ну, почти демонстрации!

     И верно, на площади шевелилась толпа, лица белели и мелькали, словно бабочки, в свете прожекторов, освещавших статую знаменитого в прошлом поэта.

     Надменный голос звучал в мегафоне: он приказывал немедленно разойтись. Властям захотелось, видите ли, убрать с площади снег.

     Тот декабрь был на редкость бесснежным. И какой снег уцелел бы под тысячью ног?

     Он отметил в своем сознании сдвиг: впервые он видел, как действительность изображают другой, чем она есть, не стесняясь присутствием сотен свидетелей.

     Толпа волновалась. На цоколь памятника лезли люди и декламировали стихи! Он тоже захотел, и залез близко стоявшие слушатели охотно ему помогли.

     Тысяча поднятых к нему лиц, сливавшиеся в одно. В одну голову единого тела, которое можно сейчас побудить и подвигнуть на колоссальные действия!

     Вот это открытие: оказывается, есть упоение, ему неизвестное прежде.

     Он поддался ему, и оно его подхватило:

      Товарищи! Граждане! и, выбрасывая руку вперед, на полном выдохе: Братья!

     В ответ от сплоченного множества его словно ударило током: цепь замкнулась. Ах, вот в чем секрет нашего тоталитарного века!

      Нам говорили, что преступления недавнего прошлого были ошибками одного человека. Но смотрите: настоящее переполнено "ошибками" нескольких!..

     Началась операция. На толпу двинулись грузовики-снегоочистители, а за ними, как пехота за танками, шли комсомольцы московских вузов.

      Здорово! Еще немного и вы взяли бы Кремль! звонко рассмеялась она. Он скромно откашлялся.

      Стереотип мысли правителя совсем не меняется. Тут чистили несуществующий снег, а в 1908-м демонстрацию запретили, чтобы "рабочие не простудились": был сильный мороз.

     Морозы прошли, а запрещенье осталось.

      В этих детальках что-то есть, сказал он. Они очень выпуклы, хочется взять их и превратить в инструмент.

      В какой же? недоумевала она.

      Ну, познания... исторического процесса... он невольно сбавил тон.

      Мы могли бы работать вместе, начал он. Ты историк, ты находила бы существенные ситуации прошлого. А я параллели и функции живого общества... и... и...

     Он не знал, что сказать.

      Такой научный язык! шутливо заметила она. И добавила спустя время: Наверное, из-за него мы ничего не поймем.

     Она посмотрела на него влюбленно. И он впервые смотрел ей в глаза, не скрываясь и без стеснения. Как это страшно! И если такое возможно, то лишь при полном доверии.

     Она отвела взгляд. И чувствовала необходимость говорить, чтобы уменьшить охватившее ее волнение.

      Если хочешь понять что-нибудь, то не надо участвовать. Конечно, это иногда интересно участвовать, но тогда не понимаешь.

     Он смотрел на море.

      Я побаиваюсь тебя, сказал он. Ты говоришь умные вещи нежным и ласковым голосом... тут какое-то несоответствие: умное должно быть твердым, в нем нежности нет... И потом в 23 года так мудро не говорят! Вот почему я думаю, что тебе на самом деле... 24!

      Скоро! засмеялась она. А тебе разве 26?

      Да! И пять месяцев!

     Он опять стал серьезным:

      По-твоему, деятели прошлого не понимали? Злой чемпион Лукич (чтобы не сказать "Ленин") не понимал?

      И для него нет исключения. Не понимал.

      Однако же победил.

      Понимание ведет не к победе, а к миру. Взять власть велика ли победа? Победа ли?

     Они помолчали.

      Мне попалось у современного автора: "власть это корабль, сделанный из людей, чтобы плыть через океан человечества..."

      Ой, как поэтично! сказал он с такой кислой миной, что она засмеялась. И кто этот автор?

      Не знаю, подписи не было.

      Можно, я расскажу тебе один случай? задумчиво проговорил он.

      В Москве мы жили с матерью в коммунальной квартире (и это был, кстати, один из доходных домов Великанова). Было две лестницы, парадная, через нее ходили; и вторая, черная: узкая, пыльная, затхлая, с помойными ведрами.

     Мама послала меня выбросить картофельные очистки. Я открыл дверь и увидел огромного роста женщину в черном ватнике и сапогах! Колхозницу.

     Либеральный Хрущев разрешил подмосковным колхозникам собирать отбросы и кормить скот. Чтобы было чем кормить горожан, нас.

     Увидела меня и она, а я увидел, как: замерев с ведрами в руках, удивившись невыразимо, раскрыв рот!

     Ее изумление было таким интенсивным, что я оцепенел. К счастью, память о поручении привела меня в чувство: я приблизился и бросил шелуху в ведро. И убежал, поскорее захлопнул дверь. Оттуда донесся плач.

     Это событие словно мушка в янтаре. Оно попало в особую комнату памяти, где я собирал загадочные случаи моей жизни. И старался их разрешить.

     Отчего она плакала? Что ее так потрясло? Вероятно, сравнение: своих детей, деревенских, грязных и юрких, с этим чистеньким беленьким розовощеким мальчиком, одетым в пижаму с синими полосками (в 50-х ходили в пижамах даже взрослые по улицам; потом это было запрещено).

     Колхозница увидела произведенье из другого мира. Недоступного, куда ее, впрочем, впустили, но не дальше черного входа и помойных ведер. Но ведь это несправедливо! Такой режим должен быть разрушен. Ты думаешь... из-за желания действовать я не понимаю?..

     Он смотрел на нее с доверчивостью ребенка.

     Она покачала головой. И неожиданно произнесла:

      Ты мне очень мил.

     Они оба смутились, хотя обоим было приятно от сказанного.

     Ему хотелось наукообразия в речи, за ним удобно прятаться в моменты нежности, когда из глубины души поднимается опасение: кто знает, не ударит ли какой-нибудь гром? А ты размяк и открылся.

      Как ты думаешь, жестокость тридцатых годов не объясняется ли тем, что марксизм это идеология для рабочих? В нем есть презренье к деревне, медлительной и непригодной для революции...

      Можно, я спрошу тебя прямо?.. он колебался. А Неизвестная чувствовала себя стесненной, словно он присваивал ей право учительствовать. Она подумала, впрочем, не приготовил ли он ей "силлогизм", как они тогда говорили шутливо, или что то же "смиряющее ум затруднение".

      Я просто назову имя: Христос. Кто это? Он понимал? Ему удалось? Он действовал?

     Она смотрела на море. И затем проговорила:

      Я не знаю. Он очень таинственен.

     И, помолчав:

      Он кроткий.

     И еще, спустя время:

      На Него нужно долго смотреть.

     Шквал ветра потряс здание, порыв его через где-то открытую дверь достиг и их. Пламя свечи колебалось.

      У тебя удивительный почерк, сказала она, вынув листок с его письмом. В нем что-то готическое.

      Многие жалуются: трудно читать.

      Зато интересно смотреть! Скажи ты любил в школе чистописание?

      Терпел. Мне от него становилось тоскливо: палочки, крючочки...

      Почерк меняется, правда? И у народов, и у людей. Я думаю, что в конце жизни тебе захочется писать абсолютно по правилам, чтобы все тебя понимали.

      В конце жизни?.. Когда, как ты думаешь?

      Ах, милый... я говорю что попало! Прости.

      Я твой почерк люблю, сказал он. Круглые красивые буквы, словно жемчужинки... Помнишь, как мы познакомились в библиотеке? На столе лежали конспекты. Я посмотрел и подумал: почерк ласковой женщины. Изумительный: я полюбил сначала почерк! А потом пришла его обладательница, и...

     Наклонив голову, она ждала продолжения. Она волновалась.

      ...и ...и... это была ты!

     Его голос дрогнул.

     Они шумно выдохнули и вздохнули. Вместе. И потом молчали, смотря в разные стороны, но на все то же Балтийское море.

     И снова повернулись друг к другу.

      Ты интересно устроен, говорит она осторожно. Твое прошлое подобно мозаике. Луч освещает то одно, то другое. А все вместе, все целое... изображает что-то особенное?..

      Нашу встречу, сказал он. Не только сегодня, а... вообще. Наша встреча огромна!

     Она помедлила.

     Ты часто видишь восход солнца?

      Ну, если ночью не сплю... нет, не часто. Я человек вечера. Я полуночник.

      Ночь длинная. Неизвестно, когда она кончится. И вдруг чудесный миг начинают петь птицы, все разом, и видно тогда посветлевшее небо. Проступают контуры леса, холмов, домов... Во мне пока так же. Я не знаю, правильно ли я вижу. И молчу, потому что боюсь ошибиться. Ты понимаешь?..

     В нашей ночи лучше всего видно небо. И светлый край на востоке. Вот наша радость: скоро утро. Но ведь когда наступает день, то небо перестают замечать. Днем время земли.

Продолжение следует см.:
"РМ" N 4334 за 28.09.2000


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4333, 21 сентября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...    
[ В Интернете вып. с 21.09.2000 ]