ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Я русский и не могу стать французом

Отрывок из готовящейся к изданию книги
«Записки декоратора»

Об авторе книги см.: в "РМ" N4324 29.06.2000


Выехали мы из Петербурга 1 декабря 1924 года и временно осели в Риге. У отца было знакомство с директором музея Пурвитом, который выставлял в свое время художников "Мира искусства", были еще связи с художественными кругами, но не особенно крепкие. И родители отправились в Литву, а мы с Лидией решили ехать во Францию морским путем. 24 июня приехали в Руан, а затем в Париж и поселились в отеле "Принтания".

В Париже моя жена вспомнила, что в Ницце живет ее кузина, намного старше ее, у которой там была родительская вилла: прабабушка ее матери происходила из богатейшей уральской семьи. Они были зернопромышленники, и почти вся Самарская губерния им принадлежала. У них была собственная железная дорога, проведенная через целый ряд мест, где пахали верблюдами...

А у этой тети Глобуса, как ее все звали, была страсть к театру, для нее даже построили специально в имении этих зернопромышленников Аржановых театр. Она написала сразу: приезжайте ко мне проводить лето. Мы поселились у этой тети Лели конечно, блаженствовали, попав на юг. Я впервые попал в эту полутропическую местность, и для меня это было целое открытие я тут же начал рисовать: зарисовывать растения, какие-то агавы и пальмы в саду. Мы прожили там до осени, как сыр в масле катались.

Конечно, она устраивала домашние спектакли и набросилась на Лидию: "Теперь ты можешь мне помогать ставить мне спектакли. Ты актриса, ты будешь режиссером", и т.п.

Там была в это время довольно большая русская колония, и, разумеется, русичи знали, что существует этот богатый дом. Обычно по воскресеньям там устраивались обеды, на которые приходил целый ряд местных русичей: какие-то журналисты, писатели, была и молодежь...

Оказалось, около Ниццы были киностудии, начинались съемки, и туда требовалось очень много статистов. Ставили одну из пьес Виктора Гюго. Все русичи бросились подрабатывать статистами, и я, несмотря на сгоревшую на солнце спину, тоже записался в статисты, и Лида тоже. Меня нарядили в форму наполеоновского времени, из толстенного сукна, которое меня грело и раздражало спину до безумия, и приставили к охране каторжников. Дело происходило в местечке, которое потом прославилось и сделалось самым снобистским местом на юге, в Сен-Поле, на холме, к которому поднималась очень крутая дорога не мощеная, не грунтовая, но и не земляная. На моей ответственности было везти телегу со связанными каторжанами. Между прочим, героиней в этом фильме была тоже русская киноактриса, пользовавшаяся большим успехом во Франции, Алла Назимова, с которой мы познакомились.

Мы немножко подработали, что было неплохо, и даже съездили в Монте-Карло. Посмотрели места, где в свое время выступала труппа Дягилева, оглядели знаменитый Ботанический сад, побывали и в казино: там была минимальная ставка в пять франков, но пять франков после наших гастролей в фильме можно было заплатить.

Но наступала осень, и надо было ехать в Париж. Там оказались Бенуа, но, главное, я встретился с Анненковым, с которым отец сдружился еще во время майских торжеств в 18-м году, когда Анненков руководил двумя тысячами участников массовки, а все зрелище происходило на фоне Фондовой биржи, и отец делал декорации. Анненков сообщил, что приезжает из Берлина вконец разорившийся Гржебин. Он решил покинуть Германию и переехать в Париж, надеясь каким-то образом опериться заново. Были проекты нового издательства, у него оставались связи с торгпредством, с какими-то организациями, а так как Гржебин был соучеником моего отца по школе в Мюнхене, то это был свой человек. (Отец принимал очень большое участие в изданиях "Шиповника").

Они стали нашими добрыми покровителями. Милейшая жена Гржебина нам готовила целые кастрюли еды. У них бывал Ремизов, который играл с Терой, самым младшим, только начинавшим говорить. А Ляля Гржебина уже поступила в балетную школу.

Чтобы получить французские документы, я решил поступить в Школу декоративных искусств. Я думал, что это самое подходящее для меня: декоративные искусства значит, декорации, а кроме того, там был обязательный натурный класс, и школа была бесплатная. Как раз начинались экзамены. Там было три отделения. Два отделения по декорациям: второе для начинающих, первое уже для более или менее законченных и грамотных рисовальщиков. И было архитектурное отделение. Я был сразу принят в первое, старшее отделение.

Это был 25-й год, осень. В Париже был в это время сын Балтрушайтиса, с которым отец посоветовал познакомиться: он знал, что тот живет в Париже и усердно посещает Сорбонну. Он взялся быть нашим БратьяДобужинские гидом и помощником по Парижу. Я записался, как и он, на факультет истории искусств и изучал историю средневекового искусства.  [На снимке. Мстислав и Ростислав Добужинские. Париж. 1925.].

Благодаря поступлению в школу у меня были французские бумаги, я жил здесь как литовец и как студент. А Лидия как моя жена и литовская подданная автоматически получала такое же право на жительство. Правда, пришлось сходить в главную префектуру и обратиться к одному чиновнику, который был сговорчивый малый, такой "русский благодетель". Он нам дал какое-то чуть ли не бессрочное пребывание во Франции.

Есть такой русский рассказик или басня о том, как голубь поселился в конюшне и чувствовал себя там как у себя дома, выводил птенцов, корма было сколько угодно, мог летать куда угодно, возвращался, когда хотел, но лошадью так и не стал. Вот я тоже как этот голубь: прожил большую часть во Франции, но считал, что я русский и не могу стать французом.

Русский или литовец? Литовец и русский. Для меня по Пушкину: "Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли..." Все-таки у меня основа культуры русская, а не литовская. Литовское мое пребывание было очень коротеньким. Я посещал все празднества литовские, у меня были хорошие отношения с литовским посольством, и я до сих пор остаюсь литовским беженцем под покровительством французского правительства.

Вскоре приехал отец с заграничным литовским паспортом, получил право жительства. Наши паспорта продлевались в литовском посольстве.

Но, конечно, было неустройство с заработком, и через Гржебина я начал получать маленькие заказы на какие-то рекламные листы русских продуктов во Франции. Помню кожаные изделия: на большом листе нарисовал медведя и рабочих, которые занимаются окраской кож, в общем, целую сцену развел. Потом показал Анненкову: он был для меня большим авторитетом. Через Анненкова я получил несколько заказов из какого-то торгового представительства.

Потом была работа с Питоевым. Жена Лида в это время уже бросила службу медсестрой и перешла на костюмерное дело. 26-й год прошел трудный, потом приехал отец, и тогда, конечно, материальные заботы отошли. Но надо было все-таки работать: жить приживальщиками было совершенно для нас недопустимо.

Когда отец начал работать для Балиева, тот предложил мне написать все декорации по его эскизам, одновременно мы писали и декорации по эскизам Сарьяна.

У меня была небольшая группа помощников. Был русский художник, потом исчезнувший совершенно с горизонта, Кокушкин, как он себя называл: я его назвал Кокушкин, и он страшно обиделся, хотя и Пушкин написал: "Вот перешедши мост Кокушкин..." И потом очень славный мальчик ученик Майоля Робер Кутюрье, с которым мы тоже подружились, он был очень талантливый и занятный. Был еще третий, итальянец, Сиприане, который потом работал в "Ла Скала". Маленького Робера мы даже пригласили к себе, к родителям на бульвар Мюрата, 122. Он был страшно польщен. А потом этот Кутюрье сделался знаменитейшим скульптором во Франции. Он приходил к нам, когда мы в 27-м году сняли первую свою собственную квартиру на вилле Сера.

Забегая сильно вперед: когда он сделался знаменитым, он по старой памяти снял дом на вилле Сера. Там были и русские, был скульптор Гульджян, Хана Орлова, были какие-то американцы и два в свое время очень знаменитых художника Гоэгр и Гробер. Такой художественный центр. А на углу жил Сальвадор Дали, в угловом доме у него были мастерская и квартира. Почти против нас жил Жан Люрса. Он был женат на русской, и у него я в первый раз услышал совершенно замечательный электрофон, который передавал музыку не так, как граммофон, казалось, что это была настоящая музыка...

[Окончание следует: "РМ" N 4326 13.07.2000]

Записал и подготовил к печати
АНДРЕЙ КОРЛЯКОВ


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4325, 06 июля 2000 г.


Книжные обозрения, рецензии на книги

ежедневно читайте на сервере ПОЛЕ.ру

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...    
[ В Интернете вып. с 06.07.2000 ]