ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

КЛАРА СТРАДА-ЯНОВИЧ

ПУШКИН,
ЧАЙКОВСКИЙ,
МЕЙЕРХОЛЬД

«Пиковая дама» повесть и опера

Доклад на пушкинской конференции в Вероне,
посвященной "Пиковой даме"
(5-6 ноября 1999).

Публикация в двух частях. Часть 2-я

Окончание. Начало см.:
"РМ" N4331.

Центром оперы становился Герман, которому были приданы наполеоновские черты на основании шутливой реплики Томского, разыгрывавшего Лизу на балу: "Этот Германн лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля". У Пушкина в повести в авторской речи подчеркнута типичность Германна: "благодаря новейшим романам, это уже пошлое лицо пугало и пленяло ее воображение". Широкий спектр интерпретаций героя, прозвучавших при обсуждении спектакля 30 января 1935 г. и в последовавших многочисленных рецензиях, задан новым либретто. Герман "сын своего века", "мятущийся байронический герой", находящийся на грани аристократического XVIII и буржуазного XIX века, наделенный, ни много ни мало, гамлетовской рефлексией, родственный стендалевскому Жюльену Сорелю, бальзаковским героям, лермонтовским Арбенину и Печорину; родоначальник героев Достоевского (сближение с Раскольниковым напрашивалось само собой). В нем отразились "противоречия начинающегося распада дворянского общества и возвышения буржуазного". Это "человек, с огромной полнотой выражающий пафос и обреченность идеи одинокого завоевателя жизни".

В новом тексте на вопрос Томского: "Скажи, приятель, что с тобою?" Герман отвечал:

Томский:

Герман:

И дальше заявлял, что любовь

Томский:

Далее происходила встреча со Счастливым игроком (занявшим в этой картине место Елецкого). Герман, терзаемый завистью к чужой удаче, предварял тему карт до баллады Томского:

и подчеркивал свое одиночество и противопоставленность обществу:

В новом либретто Лизе был возвращен ее прежний статус воспитанницы графини, она не кончала с собой, хотя и сознавала, что жизнь ее загублена; Герман проигрывал не Елецкому, а Неизвестному (реминисценция "Маскарада"); в финале Герман в палате Обуховской больницы в сопровождении музыки, предварявшей появление призрака графини в пятой картине, произносил слова призрака, и на словах "тройка, семерка, туз" занавес опускался. Кроме того, во время бала вместо Екатерины II появлялся Николай I. В интермедии пастораль была поставлена как любительский спектакль, русский текст был заменен итальянским и была введена пантомима комедии дель арте в манере Калло.

Как при обсуждении спектакля, так и в рецензиях все отмечали новизну трактовки Германа и графини. Особенно подчеркивалось удачное сценическое решение четвертой картины сцены в спальне графини, центральной в архитектуре оперы. Еще Асафьев в работе, посвященной анализу музыкальной ткани "Пиковой дамы", писал, что "главное действующее лицо здесь музыка: она глашатай судьбы и рока, она сама действие и становление, а Герман, графиня и Лиза марионетки", так как "неизвестным остается: активна ли злая воля графини или она лишь аккумулятор, в котором сосредоточена энергия электрического заряда и от соприкосновения с которым возникает ток, пронизывающий Германа и Лизу". Сам Чайковский признавался: "я испытываю (...) в четвертой картине (...) такой страх, и ужас, и потрясение, что не может быть, чтобы слушатели не ощутили хоть часть того же". Судя по отзывам, незаурядную работу проделал дирижер Самосуд, вскрывший такие оттенки партитуры, которые обычно оставались затушеванными.

Но в довольно согласованном хоре похвал, переходивших в почти культовое славословие Мейерхольда, звучали и ноты сомнения и недоумения. Музыковед Будяковский первый отметил, что"Пиковая дама" Пушкина и "Пиковая дама" Чайковского "это две совершенно различные вещи по своему общему идеологическому содержанию, по жанру, по средствам художественного выражения, даже по сюжету в значительной мере". "Самый тон не Пушкина, это не такое ироническое подчас повествование, какое мы видим у Пушкина, а настоящая психологическая драма". Много нареканий было сделано и в отношении нового либретто, отмечены необоснованные замены текста. Критик заключает: "Нужно сказать, что самый замысел порочен в своей основе и нужно было исключительное мастерство, чтобы все-таки дать тот спектакль, который мы видели в Малом оперном театре. (...) Как жаль, что такой выдающийся режиссер, как Мейерхольд, не поставил оперу "Пиковая дама" по Чайковскому".

Выступивший на обсуждении Шостакович, при всех частных оговорках, прямо назвал постановку Мейерхольда "гениальной": "После такой "Пиковой дамы", какую посмотрел я у Мейерхольда, лично для меня будет невозможно идти смотреть какую-нибудь другую "Пиковую даму"", потому что "это все-таки первое раскрытие партитуры Чайковского". "Подумаешь, какая беда, что Мейерхольд на Чайковского не молился (...) чего нельзя делать X, Y, Z, то можно делать Мейерхольду".

По высказыванию замечательного историка театра, музыковеда и критика Соллертинского, спектакль и Герман производят потрясающее впечатление. Благодаря режиссеру на сцене создан настоящий трагический образ человека XIX столетия, Мейерхольду удалось передать центральную идею Чайковского, коренную для интеллигентского сознания, "что мир лежит во зле, что зло это он, как типичный идеалист, расшифровать не мог, что зло это обычно называлось фатумом, роком, судьбой и что, наконец, Чайковский нашел имя для этого фатума: имя этого фатума смерть", которая конкретно раскрывается "в любовной удаче или неудаче, она может раскрываться в удаче карт или неудаче карт".

Сам Мейерхольд довольно болезненно воспринял критические замечания по поводу спектакля. Соглашаясь, что в переработке либретто были допущены разного рода недочеты, он объявил свое кредо в отношении к культурному наследию: "Современный художник не имеет права не привнести своего отношения к тому, что он реализует, именно современный человек, человек этой замечательной эпохи, когда строится мир, резко отличный от того мира, который был до Октябрьской революции (...) лозунг об освоении классики и о критическом подходе к классике не есть выдумка гениального нашего Ленина, не есть какое-то интересное новшество, которое необходимо для того, чтобы и искусство наше было иным, чем искусство до Октябрьской революции, вовсе нет. Человек новой социалистической культуры хочет видеть мир преображенным и в искусстве, и потому было бы нелепостью видеть Германа таким, каким видел его Чайковский, и было бы нелепостью видеть Германа таким, каким его видел Пушкин (...) Нам нужно было создать такую атмосферу (...) которая бы вызывала в зрительном зале новые ассоциации, которые ведут зрительный зал к критическому отношению к тому миру, которого уже сейчас нет". Выступление Мейерхольда заканчивалось довольно грубой выходкой против "хулителей" постановки: обыграв прозвучавшее по адресу критиков обвинение в отсутствии страстности, он приписал это атрофированности у них половых инстинктов.

Слова эти в свете того, что нам известно сейчас, звучат зловеще. Дискуссия происходила два месяца спустя после убийства Кирова. Есть некоторые приметы времени, показывающие, какова была общая атмосфера эпохи. Например, слово "Бог" было запрещено, и эрудированнейший и образованнейший Иван Иванович Соллертинский, комментируя выступления, выразился так: "Каждый высказывался, как ему кто-нибудь на душу положил" (вместо "как Бог на душу положит").

"Пиковая дама" в постановке Мейерхольда оставалась в репертуаре более двух лет и прошла 91 раз. В мае 1937 г. спектакль был снят. К этому времени многие, имевшие отношение к Малому оперному театру, были уже или арестованы, или расстреляны (заведующий литературно-репертуарной частью А.Пиотровский, бывший директор театра Р.Шапиро, либреттист В.Стенич). В конце декабря 1937 г. газета "Советское искусство" поместила статью Альшванга "Мейерхольд в оперном театре", где грубо высмеивались и замысел, и воплощение мейерхольдовской "Пиковой дамы". А заканчивалась статья так: "Полный отрыв от социалистической действительности и безграничный эгоизм привели Мейерхольда к краху". До ареста выдающегося режиссера оставался год.

Когда в 1934 г. Мейерхольд прочитал в Малом оперном театре доклад о предстоящей постановке "Пиковой дамы", кто-то из слушавших спросил: "А стоит ли переделывать либретто Чайковского? Зачем трогать такого великого композитора и переделывать?" Может быть, этот человек и был прав. Чтобы приблизить оперу "Пиковая дама" к пушкинскому тексту, нужен был другой композитор. Думается, что по плечу такая задача пришлась бы Дмитрию Шостаковичу.


Венеция


©   "Русская мысль", Париж,
N 4332, 14 сентября 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...    
[ В Интернете вып. с 07.09.2000 ]