ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

ГРЕТА КАГРАМАНОВА

ХРАНИТЕЛИ
ПРОМЕТЕЕВА
ОГНЯ

Окончание. Начало см.:
"РМ" N4316 04.05.2000

В ущелье хналыгские мальчики пасут лошадей. Очень удобно. Всегда горящий очаг и чай вскипятить, и картошку сварить. Вон под той скалой укрываются в непогоду. Нет, нет, я не туда смотрю, там нельзя, туда в грозу молнии бьют. Левее, вон видите, нависла покато? Скала-навес. И родник близко. Козьей тропой идем к роднику. Мальчишки впереди, нетерпеливо оглядываются на нас, неловких. Один из них прыгнул с обрыва, мы только ахнуть успели, перескочил через поток, полез на почти отвесную скалу и скоро превратился в черную мушку. Вернулся он с пучком невзрачной душистой травы, здесь ее называют горным чаем, а растет она в расщелинах самых неприступных скал. "Первейшее средство при болезнях сердца", сказал Ибрагим. Ни у кого из нас сердце не болело, и я заложила траву меж листками записной книжки пусть пахнет Хналыгом...

Последний день мы провели на ферме, той самой, с которой нас увидели в ночь приезда и помогли. Никогда до этого я не видела так близко, как живут пастухи, люди библейской профессии. А жили они просто, в мудром согласии с природой. Жили в палатках-алачыгах. Ни обитых жестью дверей, ни хитрых английских замков,

Земляной пол прикрыт паласом, за ситцевой занавеской горкой сложенная постель, в ковровом сундуке-фармаше необходимые припасы. В углу самовар, на низеньком табурете лампа-молния дореволюционного еще происхождения с маркой берлинской фирмы бр. Ремихъ, с ером на конце, то-то радости было, когда ее впервые зажгли. И непременная прялка.

Здесь легко обходятся без многого такого, без чего жизнь в городе попросту остановилась бы. Хлеб? Испекут его сами на круглом выгнутом железном листе-садже. Топливо? Наготовят кизяка. Постирать-искупаться? Сбегают на Гудиад-чай. Кровь унять? Присыплют порошком высушенного аройника. Трудно дышится на непривычной высоте? Напоят вас чаем, заваренным на козлятнике бледно-розовых цветах на высоких ножках. Пряжу покрасить? Из трав краски сварят. Украшение алачыгов ковры, переметные сумы-хурджины, сундуки-фармаши, торбы для хлеба... Нет, кажется, в обиходе вещи, которую женщина-кочевница не сумела бы соткать, сплести, связать из ярких шерстяных ниток. Летом на ферме пропасть работы, и только вечером час-другой женщины отдыхают за прялкой. А зимой, когда горы покроются снегами, из этой пряжи в каждом доме станут ткать ковры и в них зацветут чистые и естественные краски альпийских лугов.

Дивы и пери восточных сказок это, конечно, хналыгцы. Див это Ибрагим Айдаев. Вот он стоит бесстрастный, каменно-неподвижный, а вот вскочил на коня и взвился на вершину горы переход от статики к экспрессии внезапный и непостижимый...Три дня мы провели под его кровом, а он так и не спросил, кто мы, зачем мы... Мы гости. И всё тут.

А пери это доярка Марьям Набиева.

...Она лепила с товарками лепешки из навоза и раскладывала их на солнце сушить.

Посмотри, тихо сказала Жанна. Сбежала с миниатюры Бехзада.

Карие, миндалевидные глазищи, брови два ласточкиных крыла, четко очерченное круглое лицо. Но взгляд не томный, как у бехзадовских гурий, смотрит горячо и открыто. Женщины заулыбались, поднялись нам навстречу, а Марьям поправила сбившийся келагай, коснулась нас небезразличным взглядом и, не улыбнувшись, продолжала лепить точными движениями сильных, не бехзадовских рук. Мы говорили с женщинами, и Жанна то и дело оглядывалась на Марьям. Взгляды их встретились, и Жанна сказала: Смотрю я, келагай у вас замысловато повязан. Покажите, как вы это делаете.

Гибким движением поднялась с корточек, сбегала ополоснуть руки в ручейке, взяла мокрыми пальцами платок у Жанны с плеч.

Короткий он у вас, не выйдет.

Покажите на своем.

Негоже стоять с непокрытой головой, строго сказала девочка с миниатюры Бехзада, но сняла свой келагай и накинула Жанне на голову.

Вот так... так... и так. Мы так повязываем.

Такая у нас мода!

Нет, правда, вы посмотрите в других селах, нигде так не умеют.

Жанна развязала и попробовала сама повязать.

Не так, сказала Марьям. Этот конец свободный, а этот вокруг головы, вот так... так... и так, и, закрыв свободным концом лицо до самого подбородка, неожиданно добавила: А молодухи ходят вот так.

И как долго? спросила я.

Год, три, пять. Иные семь,

И ты будешь так ходить? спросила Жанна. Девочка вспыхнула и не ответила.

А школу ты кончила, Марьям?

Шесть классов.

Но почему? Ты сама не захотела?

Марьям хорошо училась, сказала одна из женщин.

Похвальные грамоты получала, добавила другая.

Простите! прервала Марьям. Вы к нам по делу какому или так погулять? и добавила, как бы извиняясь: Надо идти много работы.

Нет, она не пери, задумчиво сказала Жанна. Она жрица! Красотой, статью, всей своей сущностью. Жрица огнепоклонников.

По заблестевшим глазам я поняла, что в Жанне проснулся одержимый режиссер.

Она у тебя будет немая? Она же не говорит по-русски.

Она будет говорить по-хналыгски. И это будет грандиозно!

Марьям, милая, мы приехали по делу, сказала я вдруг, не успев подумать, но тут же поверив в свои слова, мы хотим снять кинофильм о вашей деревне, и ты должна нам помочь.

Давай разыграем небольшую сценку, подхватила Жанна, Представь, что на вашу деревню идут враги. Что ты скажешь своим односельчанам?

Марьям оторвалась от своих лепешек, пытливо посмотрела на меня и на Жанну, уронила измазанные навозом руки и заговорила. Голос у нее глубокий, грудной, матовый. Язык хналыгский гортанный, с обилием дифтонгов, заднеязычных, загадочный и древний, как язык птиц.

Женщины стояли как завороженные. У Жанны увлажнились глаза. Она обняла и поцеловала Марьям. Гусейн горячо убеждал, что добьется согласия директора киностудии.

Год за годом мы объезжали Кавказ и удивлялись количеству ассимилированных народов, которых почему-то называют "народностями", а еще "малыми" народами. В один-два года эти "малые" народы увеличили в сотни раз "коренную" нацию, корни которой далеко на Алтае.

Гиль древнее лезгинское село с четырехтысячным населением. Лесничий, в доме которого мы остановились, заколол овцу и созвал соседей в гости. До поздней ночи Гусейн читал свои стихи, а под конец лезгины спели нам песню о Шамиле. Пели хором, с суровыми лицами, потом, смущенно улыбаясь, переводили с лезгинского:

В стране гибли люди и книги, а здесь сохранили песню о Шамиле.

Удины пели песню об Анаит-падишах, которая пошла на них войной и разорила их народ. Таты рассказывали об изгнании с родины и о том, что к 2000 году все евреи должны вернуться на святую землю, так написано в Торе. Курды, если в Баку отмечался юбилей какого-нибудь их соплеменника, забрасывали столицу гневными письмами: почему его представили как азербайджанца? Он курд! Персы удивлялись: "У Низами отец перс, мать гречанка, писал он на персидском. Каким же образом он стал азербайджанцем?"

А еще были молокане, немцы, падары и прочие "народности", и у каждой были свои потаенные обиды... Жизнь стояла на лжи. И что же мы не видели этой лжи, не ощущали напряженности? Еще как ощущали! Но земля Ноя, Прометея, первохристиан была нашим Домом, и мы наивно надеялись, что все можно поправить Словом. И только в 88-м, когда грянули погромы, я поняла, что Кавказ это остров трагических народных судеб и никакой лозунговой "дружбой народов" этого не поправить,

В самом деле почему добрые и открытые люди вдруг превращаются в орду убийц? Можно сослаться на безбожных правителей. Можно объяснить по Фрейду. Но мне ближе и понятнее отец Павел Флоренский:

"Культура это та веревка, которую можно бросить утопающему и которой можно удушить своего соседа. Развитие культуры идет столько же на пользу добра, сколько и на пользу зла. Растет кротость, растет и жестокость; растет альтруизм, но растет и эгоизм. (...) Поэтому борьба между добром и злом не угасает, а обостряется; она и не может кончиться и не может, по-видимому, не кончиться".

Выход П.Флоренский видит в качественном преобразовании человеческой природы и совершенствовании человека или, как он это называет, в его возрастании: "...происходящий... в определенный момент времени конец мировой истории, качественное преобразование человеческой природы и жизни человеческой и наступление нормального, должного порядка общества все это есть необходимый постулат всякой деятельности, будет ли она направлена на осуществление нормального общества или на мешание ему осуществиться, безразлично. Осуществление же такого общественного порядка мыслимо лишь только после такого преобразования", Отец П.Флоренский верил в человека. А вера это "сила жизни" (Л.Толстой).


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4317, 11  м а я  2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[ В Интернете вып. с 23.05.2000 ]