ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Илья Сафонов

Тетя Лена
и дом на Плющихе

(Из книги воспоминаний
«Ступени Сафоновской лесенки»)

В московской квартире на Плющихе я очутился в самом начале 1943 года. Мои родители, Кирилл Александрович Смородский и Ольга Васильевна Сафонова, а с ними мамина сестра Варвара погибли в Ленинграде в январе 1942 г., успев перед этим каким-то образом вытолкнуть меня из блокированного города. Я не потерялся, не разошелся с сопровождавшими меня бумагами, что было бы для того времени скорее естественно. Мама панически беспокоилась, как бы удержать меня в поле зрения при том беспорядке, который был неудивителен для начала войны. До самой своей смерти а времени ей почти не оставалось она рассылала письма всем, кто мог принять какое-то участие в моей судьбе. Эти письма помогли отследить меня в потоке таких же детишек, найти в Угличском детдоме и переправить оттуда в семью наших соседей по ленинградской квартире, эвакуированных в Иваново. Здесь в конце 1942 г. отыскала меня еще одна сестра Сафонова, моя тетка Елена Васильевна. Мне шел тогда шестой год.

Строго говоря, в условиях той каши, которая заварилась войной по всей России, появление Елены Васильевны в Иванове было из серии чудес. Она перевезла меня в Москву в свою квартиру на Плющихе, где в конце концов я и прожил почти всю свою сознательную жизнь. Там я последовательно познакомился со многими из своих родственников Лесенка по Сафоновской линии они как бы сходили в реальную жизнь с висевшей на стене большой семейной фотографии. На ней почти вся семья моего деда Василия Ильича Сафонова, знаменитого в прошлом пианиста, дирижера, педагога, блестящего администратора, строителя и многолетнего директора Московской консерватории, выстроена по росту, возрасту, но, главное, по роли в семье, поэтому фотография называется "Сафоновская лесенка". Во главе семейной шеренги стоят отец и мать Сафоновы, далее ступеньками выстроены восемь детей. Многие дети три старших сына наверняка были тогда выше родителей ростом, так что выдержать линию помогла скамеечка, поставленная под ноги Василию Ильичу и Варваре Ивановне.  [На снимке. Сафоновская лесенка. Слева направо: Василий Ильич, Варвара Ивановна, Илья, Иван, Сергей, Анна, Варвара, Мария, Ольга, Елена.]

Итак, первой из Сафоновых после оставшихся в Ленинграде мамы и тети Вари стала для меня Елена Васильевна. Затем это было уже в Москве на Плющихе тоже как бы из небытия появился Иван Васильевич, оказавшийся моим дядей. Еще в военные годы под мягким давлением Елены Васильевны я написал свои первые письма, и куда? Прямо в Америку другой своей тетке Муле, Марии Васильевне Сафоновой (потом, спустя много лет тетя Муля приедет в Москву в эту самую квартиру на Плющихе). После войны в 1946 г. в поле моего зрения появилась еще одна тетка отбывшая очередной, на этот раз восьмилетний лагерный срок Анна Васильевна.

Плющихинский адрес стал как бы фокусной точкой, где перекрестились судьбы многих Сафоновых в послереволюционный период. Отсюда, как уже было сказано, и началось мое настоящее знакомство с родственниками. Одним из первых впечатлений был портрет прабабушки Анны Илларионовны Сафоновой, смотревший куда-то мимо меня из старой рамы. "Это Бусенька", просто объяснила мне Елена Васильевна. Фотографии и портреты на стенах, небольшие, но массивные дедовы "каретные" часы в кожаном футляре и другие редкие и потому особенно занятные старинные штучки все это будоражило любопытство. Я спрашивал, но не всегда получал ответы не до того было Елене Васильевне, да и я был не слишком настойчив.*

Пока шла война, квартира на Плющихе не отапливалась, так что свою московскую жизнь я начал не сразу на Плющихе, а у знакомых и друзей мамы и Елены Васильевны. Только в 1944 г. слесарь домоуправления Григорий Алексеевич, всегда более или менее "подшофе" и потому несколько смущенный, построил печку в квартире на Плющихе. Материальную базу строительства создавали мы с тетей Леной, натаскав кирпичей из руин разрушенного бомбежкой дома на Зубовской площади. Только после этого Елена Васильевна решилась переправить меня к себе домой. С тех пор Плющиха стала моим убежищем, родиной, полигоном для всевозможных забав и шалостей, а ее имя моим паролем, талисманом, заговором, оберегом центром жизни.

Начну рассказ о родственниках в том порядке, в котором я сам узнавал Сафоновых, т.е. с самой младшей Елены (1902-1980). Хотя первыми МатьСын Сафоновыми в моей жизни были мама Ольга и тетка Варвара, но так далеко от меня мое довоенное детство, что душевному взгляду оно почти неразличимо, кроме нескольких застрявших в памяти осколков. Бывшие когда-то живыми собственные воспоминания кажутся теперь рассказанными мне самим собой. А вот Елена в моей памяти совсем как живая большая, неторопливая и какая-то текучая, каплеобразная, так что прозвище Тюля, сконструированное мною через несколько промежуточных фаз тетя Лена, Телена, Тюленя, оказалось очень емким и верным.  [На снимке. О.В.Сафонова с сыном Ильей.]

Елена была последним ребенком в большой семье на фотографии-лесенке мы видим ее замыкающей семейную шеренгу справа как самую маленькую. В своих мемуарных записках, к сожалению, так и оставшихся только разрозненными фрагментами, она вспоминает:

"Я помню отца, вероятно, лет с четырех. Первые воспоминания о том, что я его ужасно стеснялась. Вот отец протягивает руку, чтобы меня поймать, я убегаю и вижу, что он огорчен. Мама моет чашки и говорит ему: "Сам виноват ты бы еще на подольше уезжал". Как-то в Кисловодске пришли к папе в гости два бородатых казака из станицы. Папа подозвал меня и, заставив поздороваться, сказал: "Это моя меньшая. Вот когда я умру, она мне пятаки на глаза положит". Не могу описать, какое впечатление произвели на меня эти пятаки, и как вспомнился этот разговор, когда в 18-м году я увидела на глазах у папы пятаки, которые не мною были положены. Вероятно, с этого момента я начала размышлять о смерти, размышления же были такими, что я самая младшая и что родительской жизни на мою долю приходится меньше, чем на остальных".

До 1917 г. Елена прожила в Петрограде, гимназический курс окончила в Кисловодске и в 1921-м вернулась в Петроград. Там она окончила Вхутеин по классу живописи в студии К.С.Петрова-Водкина. С 1923 г. работала художником-оформителем детской и юношеской книги иллюстрировала в общей сложности около 25 книг. В 1928-1935 гг. сотрудничала в знаменитых ленинградских детских журналах "Чиж" и "Еж", там подружилась с обериутами, и даже репрессировали ее в 1932 г. вместе с Даниилом Хармсом (реабилитирована в 1958-м) сослали куда-то под Курск. Особая дружба связывала Елену с поэтом-обериутом А.И.Введенским. Как-то Александр Иванович в шутку попросил ее сыграть на некоторое время роль его секретаря замечательный способ попускать пыль в глаза, а также изумить своих приятелей столь невероятным возвышением. На что не пошла бы мягкая Тюлечка ради своих любимых друзей конечно, она согласилась, и некоторое время легенда о существовании у Введенского личного секретаря всерьез ходила в кругах ленинградских художников и издателей.

В 1937 г. Елена переехала в Москву в связи с работой над книгой Б.С.Житкова "Что я видел", затем работала с К.И.Чуковским ("Доктор Айболит"). Позднее уже шла война, да, вдобавок, на ее иждивении появился я она браласьза любую художническую подработку: оформление павильонов ВСХВ, детская полиграфическая игрушка (1943-1952), "Детский календарь" и др. С 1927 г. до последних лет работала, как художник театра и кино вместе с такими мастерами, как В.В.Дмитриев, Б.Р.Эрдман, Э.П.Гарин.

Вся жизнь Елены Васильевны наводит на размышления о способе существования, который навязывался гражданам режимом. Этот образ жизни был следствием сокращения внешних контактов, насколько это было возможно, и его можно обозначить, как жизнь вполнакала или "подсурдиненную", бегство в себя, в свою раковину, подобно спрятавшейся улитке: из убежища торчали только щупальца, необходимые для контроля за ситуацией. Опыт нескольких десятилетий существования бок о бок с готовой разверзнуться бездной ГУЛАГА приучил людей к необходимой мимикрии. Стремление ничем не выделяться, стать неразличимым, слиться с окружением, спрятаться в своем углу, по возможности отгородиться от посторонних взглядов такова была, по моему разумению, наиболее распространенная тактика многих граждан, имевших основания (а на всякий случай и не имевших тоже) опасаться подозрений в нелояльном отношении к режиму из-за наличия родимых пятен, опасных пережитков прошлого, вредного родства и связей, вращения в кругах (призабытая терминология советского политического шаманства), т.е. всего того, что в избытке имелось у детей семьи Сафоновых.

Душевная открытость оборачивалась тогда опрометчивой неосторожностью, если не сказать глупостью, и воспринималась зачастую либо как признак душевного нездоровья, или как провокация. Стремление спрятаться касалось главным образом вопросов внутреннего порядка совершенно отгородиться от окружающего мира было невозможно, да и ненужно. Прятали в основном свою историю и, главное, свои мысли. Конечно, оставались близкие люди, друзья, круг общения все, кто помогал перенести тяготы добровольного бегства от людей, но это обычно была маленькая группка. Даже среди самых близких людей полная откровенность была редкостью от нее или отвыкли, или ее избегали, чтобы не отягощать ненужным и опасным знанием тех, кто дорог.

Продолжение: "РМ" N 4326 13.07.2000.



Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4325, 06 июля 2000 г.


Книжные обозрения, рецензии на книги

ежедневно читайте на сервере ПОЛЕ.ру

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...   ...    
[ В Интернете вып. с 07.07.2000 ]