ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Илья Сафонов

Тетя Лена
и дом на Плющихе

(Из книги воспоминаний
«Ступени Сафоновской лесенки»)

[Окончание: часть 5-я. Начало см.: "РМ" N4325 06.07.2000].


Всего лишь два побега дало мощное дерево Сафоновых на моем уровне, двух внуков: меня и Володю Тимирева, сына Анны Васильевны, да и то одного из них Одю тирания уничтожила. Он был молод, красив, талантлив и ярок, т.е. обладал чертами, которых не выносила власть Тимирев серости. В марте 1938, когда ему еще не было и 24 лет, его арестовали по ложному доносу (мать Анна Васильевна была арестована двумя днями раньше и осуждена на восемь лет), а в мае расстреляли на энкаведешном расстрельном полигоне в подмосковном Бутове. Измученную мать долгое время продолжали томить сомнениями и надеждой вдруг сын еще жив, пока наконец, спустя почти двадцать лет, не прислали извещения о посмертной реабилитации, извещения, которое иначе, как издевкой, не назовешь. Ни нотки раскаяния, ни следа его ничего подобного не было в этой казенной бумаге!

Позже, уже в 90-х, только случай помог найти его имя в списке жертв Бутовского полигона. Наша приятельница вошла в состав группы, занимавшейся историей Бутова и Суханова двух лабораторий смерти НКВД, она и дала нам окончательный ответ, где Володю расстреляли и где погребен его прах. Случилось это только весной 1997 года, спустя почти 60 лет после того, как Одя прошел свой крестный путь вместе с многими тысячами других таких же невинных жертв кровожадного режима. Первый раз я попал в Бутово в мае, примерно в те же дни, когда Володю здесь расстреляли. Как и тогда, весна всеми своими цветами, звуками и запахами разливалась в воздухе, было тихо и тепло и деревья стояли в нежном цвету. Все это можно было бы принять за пугающую сюрреалистическую декорацию, возведенную прямо надо рвами с останками десятков тысяч расстрелянных здесь людей, и только скромная деревянная церковь, поставленная в память жертв ставшей былью страшной сказки, поворачивала кристалл утешительной гранью.

Инерция преследования не позволила КГБ оставить семью Сафоновых в покое уже и после Мария того, как скончались сестры Анна (1975) и Елена (1980). Признаки их внимания обнаруживались повсюду. Стоило, казалось, быстро повернуться, как мелькал ускользавший серый хвост. То наша мудрая соседка по дому на Плющихе и почти родственница Вера Семеновна сообщала о визите сыщика, который под плохо разыгранную легенду о поиске приплетенных к случаю воров проявлял наконец главный свой интерес к подробностям жизни в нашей квартире, то в далекой деревне на Ярославщине, где мы купили себе деревенский дом, бывший председатель сельсовета докладывал по секрету о подобных же вопросах заезжего агента. То на работе меня пытались завербовать в стукачи, соблазняя быстрым продвижением по службе и намекая на загранпоездки. (При этом мастера дознания явно имели в виду одну простую вещь: коготок увязнет, всей птичке пропасть пусть этот Сафонов только кивнет, а там уж мы пооботрем его да и приучим потихоньку к банальному стуку). То в отместку за отказ сотрудничать в течение почти десяти лет не давали даже характеристику, которая почему-то была нужна в пакете документов, подаваемых в пресловутый ОВИР на предмет получения разрешения на встречу с теткой Марией Васильевной (тоже, кстати, вопрос: из каких соображений эту встречу вообще могли в подобном плане рассматривать здравомыслящие люди, признавая ее почему-то "нецелесообразной" пропадите вы пропадом со своими идиотскими формулировками! Потом, когда режим зашатался и "процесс пошел", чиновники наконец соизволили важно кивнуть "да", не забыв-таки привычно щелкнуть вставными челюстями и упомянуть в своих бюрократических каракулях об антисоветской литературе, найденной у меня при обыске по делу арестованного и потом отбывавшего срок на Чусовой М.Б.Мейлаха.

Слава Богу, этот утомительный бред провалился в тартарары. Туда ему и дорога вместе с его тремя (или сколькими там) источниками и составными частями!

Возвращаясь к нашей квартире, ставшей как бы одной из ступенек Сафоновской лесенки, придется с грустью признать, что она, конечно же, обречена: мы наверняка последние из живущих здесь Сафоновых. Первоэтажная позиция из-за многократных укладок новых слоев асфальта на проезжую часть улицы и на тротуар постепенно изменилась на полуподвальную, движение по улице из когда-то редких и становившихся событием автомобильных проездов переросло в сплошной ревущий поток. Пешеходы проходят вплотную к нашим окнам, проезжая часть улицы находится в нескольких метрах от них в этих условиях трудно чувствовать себя достаточно отделенным от внешнего мира, особенно, когда он становится таким неспокойным, как сейчас. Внутри квартиры все обветшало трубы, оконные рамы, электропроводка, стены, полы, потолки. Серьезное обновление квартиры крайне затруднительно для наших сил, что уж говорить о деньгах. Если не мы самостоятельно переберемся на другое место, то рано или поздно городские ли власти или какие-то коммерческие организации присмотрят удобное помещение здесь может быть приемный пункт химчистки или прачечной, магазинчик, маленькая забегаловка, да что угодно. Так или иначе, но нас отсюда выдавят, и попытки уже делались.

Перспектива расставания со ставшим мне родным домом напомнила историю, связанную с тополем, изображенном на акварельном этюде работы Тюли, он висит теперь на стене среди домашних реликвий: достаточно банальный городской пейзаж двухэтажный домик и рядом за забором видавший виды тополь. Где эта улица, где этот дом, почему ему отведено почетное место на стене рядом со старинными портретами? Все просто таким в течение долгих десятилетий был вид из окон квартиры на Плющихе. Художники не были тогда избалованы домами творчества, и вид из окна выполнял роль натуры не для одной Елены Васильевны множество этюдов несуществующего уже городского пейзажа сделано и Одей Тимиревым. В начале 50-х я сфотографировал этот вид купленным мне Тюлей фотоаппаратом "Любитель", так что ее акварель висит теперь вместе с маленькой фотографией, подтверждающей документальность изображенного.

Тополь, центральный персонаж пейзажа, оказал в свое время яростное сопротивление уничтожению, задуманному и для него, и для его окрестностей, уничтожению, которое в конце концов было доведено до конца.

В начале 70-х Плющиха стала театром военных действий, где бульдозеры корчевали милые следы тихой истории московских окраин: целая сторона улицы была предназначена на снос и уничтожение вместе с уютными дворами, палисадниками, липами и тополями. Однажды дело дошло и до "нашего" тополя: сначала его долбал бульдозер не получается. Вызвали на помощь машину с лебедкой с одной стороны тянут, с другой бьют тяжелым лезвием; опять не выходит! Тут уж азарт овладел командой разрушителей: перепробовано было, казалось, все, но тополь не сдавался ни в какую. Наконец давно разучившиеся доводить до конца хоть какое-нибудь дело строители-разрушители махнули рукой на свою малохольную технику и нашли палача понадежнее "красного петуха". Под тополем был запален костер, на нем и предстояло погибнуть нашему деревянному другу. Впечатление сознательности его сопротивления было настолько сильным, что, право, никто не удивился бы, если тополь вдруг проскрипел бы из огня что-то вроде знаменитого "и все-таки она вертится" или "только не трогай мои чертежи".

Наутро обожженный тополь по-прежнему стоял перед нашими окнами. Победа оказалась, конечно, иллюзорной планы московских градостроителей были сверстаны и утверждены; тем более, и местечко-то выбрали не для простого дома, а для жилья работников аппарата то ли ЦК, то ли Совмина, или каких-то еще слуг народа (хозяйские дома выглядели попроще). Вернувшись домой после ближайших летних каникул, своего тополя мы уже не увидали, он был уничтожен. Это было больно, но все же не так, не с таким ощущением соучастия.

Когда Москву срочно подлатывали и подмазывали к Олимпийский играм 1980 года, меняли в частности номера на домах. Однажды ночью меня будто что-то толкнуло: я поднялся, взял стремянку, вышел с ней на улицу и снял с нашего дома его старообразный и готовый стать музейной редкостью домовый знак круглый белый диск с порядковым номером дома, надписью "Плющиха" по кругу и указанием номера курирующего отделения милиции. Сверху все прикрыто подобием маленького домика с застекленными окошками и лампочкой внутри для освещения номера в темное время. Оказалось, однако, что запланированная замена домовых знаков по каким-то причинам задержалась; старый номер нашел пристанище у нас в квартире, нового же еще не поставили, вот и оставался дом безымянным в течение довольно долгого времени.

Теперь, если и случится расставание с родной Плющихой, этот знак будет нам как привет от старого друга.

(Конец).



Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4329, 03 августа 2000 г.



ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

Книжные обозрения, рецензии на книги

ежедневно читайте на сервере ПОЛЕ.ру


    ...   ... 
[ В Интернете вып. с 02.08.2000 ]