КНИГИ И ЛЮДИ

 

Обложка

История историка

"Вместо мемуаров. Памяти М.Я.Геллера"

[Воспоминания. Интервью. Несобранные статьи. Сост. Л.Геллер и Н.Зеленко]. М., "МИК", 2000. 352 с.


    История жизни Михаила Яковлевича Геллера неотделима от его призвания историка. И неудивительно, что он пишет ее вместе с авторами воспоминаний о нем: книга не только заканчивается объявленным на обложке и занимающим половину ее объема разделом несобранных статей, но и начинается его ранее напечатанными лишь по-французски воспоминаниями о своем детстве, о дворе в Замоскворечье, посреди Москвы "большой деревни", где жили ломовые извозчики и одним из первых запомнившихся впечатлений автора была ночь, когда кобыла ожеребилась. "Видимым знаком перемен была мостовая", пишет Геллер о замене булыжника брусчаткой, а брусчатки асфальтом. Может быть, он глядит здесь в прошлое "глазами историка", но, может быть, этот взгляд, это внимание к "видимым знакам перемен" появились еще у школьника и определили, еще раз подчеркну, не просто профессию, а призвание.
    Вот еще одна "видимая" перемена:
    "Были магазины, куда меня посылали, например за спичками. На моих глазах полки пустели, пустели это, как много позднее я узнал, значило, что кончился нэп и началась эпоха индустриализации".
    А вот уже не только видимая, но и "слышимая":
    "Издавна было сказано, что в Москве сорок сороков, т.е. 1600 церквей. Вряд ли кто-нибудь их считал, кроме, конечно, церковных властей. Сорок сороков означает много церквей. Это было бесспорно для всех жителей города, когда в воскресенье начинался колокольный звон. В 20-е годы немало церквей уже закрыли. Я видел это в нашем квартале церкви, превращенные в склады, просто заколоченные. Но много еще оставалось, и московский воздух звенел, гудел, дрожал от колоколов. Знатоки во дворе различали их голоса. И вдруг было это в 1930 г. воскресное утро началось необыкновенно тихо. Как сообщили газеты, власти запретили колокольный звон, идя навстречу пожеланиям трудящихся, которым колокола мешали отдыхать".
    "Глазами историка", как называлась его постоянная рубрика в "Русской мысли", Михаил Яковлевич всегда смотрит на все: на деталь детства, сегодняшнее событие, теоретическую концепцию. Но не историка, просто регистрирующего события и факты и с ними смиряющегося. Его полет был куда выше. Рецензируя в 1982 г. только что появившуюся книгу Александра Зиновьева "Гомо советикус" и почти соглашаясь с автором: "С точки зрения логики победа гомососа не оставляет сомнений, Геллер полемически (хотя по тону даже задумчиво; впрочем, это и был его основной тон раздумье, а не самоуверенность) прибавляет: Но еще живы духовность, иррациональность, каприз, как говорит герой Достоевского. До тех пор, пока они существуют, остаются сомнения в исходе битвы".
    Путь Михаила Геллера встает перед нами из многочисленных воспоминаний: они охватывают период от его студенческих лет и до парижской кончины и о том, что предшествовало смерти: выход его "Истории Российской империи" в Венгрии и первые гранки русского издания, которые он успел увидеть.
    Москва эвакуация Москва лагерь Москва (казалось бы, в последний раз, ибо эмиграция это "навсегда") Польша Париж. И вот "исход битвы" оказался не таким, как представлялся Зиновьеву, и Геллер снова появляется в Москве, издается в Москве, его любят, его слушают. Еще до выхода его и Александра Некрича "Утопии у власти" в виде книги московские учителя истории (может быть, не только московские, но я говорю то, о чем у меня были точные сведения) начали пользоваться переизданием двух лондонских томов, вышедших как специальное приложение к "Русской мысли" газетные страницы нужно было разрезать по пунктиру и собирать в книгу. И собирали, склеивали, переплетали и учили детей. Учат ли сегодня?
    Но до этого путь был долгим, и лежал он, как уже сказано, через Польшу, куда Михаил Яковлевич уехал с получившей возможность репатриации женой. Уклоняясь от основной темы, скажу: какая радость, что памяти жены, Жени, уделено в книге такое место. Еще бы! Недаром воспоминания Майи Туровской прямо называются "Миша + Женя = любовь". Это было видно простым глазом: я увидела это, впервые встретив их обоих в Париже... простите, не в Париже как таковом, а легко догадаться где: в Мезон-Лаффите, в "Культуре". Праздновали 80-летие Юзефа Чапского, народу было видимо-невидимо, но я как-то быстро нашла Мишу и Женю (или они меня нашли), и я до сих пор помню, как (и даже где!) они стоят, разговаривая со мной, и их улыбки: у него как всегда, несколько задумчивая, по временам ироническая, у Жени светлая-светлая, открытая-открытая, искрящаяся. А я сразу похвасталась Геллеру, что еще в Москве успела прочесть совсем недавно вышедшую его книгу "Советская литература и концентрационный мир". Книги-то до нас тогда, в 70-е, доходили доходили в СССР и позже, в 80-е, и "Утопия у власти" среди них была, конечно, "бестселлером". Как была бестселлером но тут уж без кавычек в польской подпольной книготорговле, изданная множество раз в нескольких подпольных издательствах.
    Раз уж я вклинила свои воспоминания (это такие разрозненные фрагменты, что я не посмела написать их для книги, зато благодаря этому имею право ее рецензировать), скажу еще несколько слов. Мне довелось работать вместе с М.Я. над изданием документальной книжки ""Солидарность" год первый" (он был составителем, я переводила и находила других переводчиков) и газеты "Помощь", издававшейся в 1922 г. вскоре разогнанным советской властью и в большинстве заарестованным Помголом. Не знаю, вошла ли во что-то "собранное" его замечательная вступительная статья к "Помощи", ныне едва ли не такой же библиографической редкости, как и оригинал. Надеюсь, что она войдет в готовящиеся сборники. Как мне стало известно, вокруг издательства "МИК", одну за другой выпустившего все книги Михаила Геллера, в ближайшее время создается фонд Михаила Геллера. Думаю, что найдется еще много "несобранного", рассыпанного по периодике, по вступительным статья к сборникам. А ведь, кроме сборника о "Солидарности", он раньше выпустил еще два: "Рабочие волнения в Польше" и "Рабочие волнения в Польше продолжаются" о событиях 1970 и 1976 гг.
    Прожив больше десяти лет в Польше, Михаил Яковлевич и в Париже продолжал оставаться живым доказательством возможности польско-русской близости (солидарности?). Вроде бы я имела возможность следить за событиями в Советском Союзе и сама, но никогда не пропускала обзоры советской печати "Адама Кручека" в "Культуре". Ежи Гедройц сказал о нем перед кинокамерой (приведено в статье Эльжбеты Савицкой):
    "Михаил Геллер друг и одновременно сотрудник, один из самых близких, а таких было очень немного, всего несколько человек: Чапский, Мерошевский. Очень трудно стать таким близким сотрудником".
    А сам Михаил Яковлевич в том же цитируемом в статье документальном фильме говорит:
    "Я очень многим обязан "Культуре". Она принуждала меня писать ежемесячные хроники, помогала понять ситуацию в Советском Союзе, но прежде всего я благодарен людям, которых здесь встретил. Конечно, я считаю их поляками, но одновременно и великими европейцами".
    Я сказала бы, что и Михаил Геллер был "великим европейцем", да боюсь его иронической улыбки.

НАТАЛЬЯ ГОРБАНЕВСКАЯ


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4347, 4 января 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...